Ребекка начала понимать, почему ужас не захлёстывал её целиком: она чувствовала поблизости могущественного союзника. Это было не просто предчувствие и уж точно не просто желание — вроде мечты о том, чтобы единороги существовали и сейчас вприпрыжку вбежали в комнату, — а убедительное психическое ощущение, сверхъестественная осведомлённость. Конечно, присутствие Бобби и Спенсера придавало ей мужества — дорогие друзья всегда так действуют, — однако не они были тем союзником, которого она почти физически ощущала рядом, всё ближе и ближе, как нарастающее давление.

Тянув время, она спросила:

— Почему для своего аватара — или, как вы это называете, «конструкта» — вы выбрали имя Уэйн Луис Хорнфлай?

— Нам показалось, что оно звучит миленько, — сказал Хорнфлай. — А вам не кажется, что оно звучит миленько?

— Ненавижу это, — сказала Бритта. — Властелин Армагеддона не должен говорить, что хочет быть миленьким.

— «Хорнфлай» звучит страшно, — сказала Ребекка, — а Уэйн и Луис могли бы быть именами славных соседских мальчишек. Вместе, в сочетании страшного и милого, это удачное имя. Цепкое.

— Благодарим вас, — сказал Хорнфлай. — А теперь больше никаких вопросов. Мы не выжидали девять тысяч лет ради того, чтобы отвечать на вопросы какой-то ситкомной телеперсоны.

— Я не «телеперсона». Я актриса.

Бритта сказала Хорнфлаю:

— Это её позиция, под чем я имею в виду её утверждение. Раньше она уже занимала эту позицию, но я ещё ни разу не слышала, чтобы она защищала её хоть сколько-нибудь убедительно.

— Кроме того, — сказала Ребекка, — я ещё и снимаюсь в полнометражных фильмах.

— Мы знаем о полнометражных фильмах, — заверил её Хорнфлай. — Это религиозные службы, на которые приходят поклонники несуществующих полубогов, таких как Супермен, Аквамен, Бэтмен и Человек-муравей. Вы изображали такого полубога?

— Нет.

С такой острой и неподвижной усмешкой, что она, вероятно, навсегда закрепилась бы у неё на лице, Бритта сказала Хорнфлаю:

— Эта сучка участвовала в «Танцах со звёздами».

— Это дьявольская ложь, — сказала Ребекка, и это действительно была ложь.

— Она настоящая звезда, — сказал Бобби, — а не просто знаменитость.

— Она прекрасная, прекрасная актриса, — сказал Спенсер. — Она переиграет кого угодно в этом бизнесе.

— Вот это — чистая правда, — сказала Бритта.

— Прежде нам ещё не доводилось есть выдающуюся актрису. Теперь доведётся.

Хорнфлай смело двинулся в комнату, полный сверхъедкой пищеварительной кислоты и готовый пустить её в ход.

Бобби шагнул между чудовищем и Ребеккой.

— Эй, эй, эй! Оставь её в покое! — крикнул он.

Хотя Бобби был романистом, избегавшим клише и утомительных сцен, которыми изобилуют бесчисленные романы, написанные другими, в данной ситуации у него не было времени сесть за компьютер и сочинить остроумную реплику или придумать правдоподобное нападение на чудовище. Это была реальная жизнь, где, так сказать, в ходу были клише и глупые поступки. Хорнфлай отшвырнул его с такой силой, что Бобби взлетел в воздух и врезался в диван, вздыбив это мохеровое чудо на задние ножки и сам перевалившись через него, когда тот опрокинулся; он грохнулся на пол гостиной, содрогаясь от унижения, а сверху на него каскадом посыпались декоративные подушки и своими кисточками защекотали его до приступа чихания.

— Слава Бете! — воскликнул пастор Ларри. — Слава Хорнфлаю!

Когда Хорнфлай навис над Ребеккой, она сказала:

— У меня ещё один вопрос.

— Как мы уже сказали, — ответило ей чудовище, — больше никаких вопросов не дозволено. Ваше время вышло. Зуммер прозвучал. Вы проиграли. Пора ужинать.

— Это так нечестно. Ты большой, страшный и всё такое, но я никогда не думала, что ты ещё и нечестный. До этой минуты. Это так нечестно.

Оранжевые глаза Хорнфлая потускнели. Его лицо сморщилось в выражении, которое могло означать и недоумение, и задетые чувства.

— Мы не нечестные.

— Ты задал мне вопрос. Я была достаточно любезна, чтобы ответить тебе. Значит, по-моему, будет вполне честно, если мне позволят задать ещё один вопрос.

Почёсывая голову, увенчанную шевелящимися волосами, Хорнфлай сказал:

— Какой вопрос мы вам задали?

— Ты хотел узнать, играла ли я когда-нибудь несуществующего полубога вроде Супермена. Я ответила, что нет, и это была правда.

Он смотрел на неё сверху вниз, ей в глаза, а она смело смотрела снизу вверх — в его.

Ужасающее, напряжённое молчание разлилось по гостиной, пока Бритта не сказала:

— Да чтоб вас всех. Откуси ей голову.

Нетерпеливый пастор закричал:

— Хайль Бета! Хайль Хорнфлай! Откуси ей голову!

Хорнфлай сказал Ребекке:

— Ещё один. Не вздумай обманом превратить его в два или три.

— Спасибо, — сказала Ребекка. — Мне очень жаль, что я назвала тебя нечестным, но в тот момент это казалось заслуженным. Вот что мне любопытно. Когда наступит День веселья, который на деле продлится год или дольше, вы убьёте девяносто процентов человечества, чтобы спасти планету, а десять процентов оставите наслаждаться жизнью в менее перенаселённом мире. В эти десять процентов, разумеется, войдут пастор Ларри и профессор Хернишен. Я знаю, что ты не лжец. Разумному бессмертному грибу весом в сорок восемь тысяч тонн, обладающему поразительным могуществом, незачем лгать. Я не сомневаюсь, что ты скажешь мне правду. Но когда День веселья закончится, сколько бы он ни длился, как долго этим десяти процентам позволят жить и что вы с ними сделаете?

— Вы только что задали вопрос из двух частей, — сказал Хорнфлай, — но это справедливо. Мы не сожрём вас, пока не ответим на обе части. На данный момент мы полагаем, что эти десять процентов будут оставлены в живых на три месяца, хотя надеемся успеть сделать всё необходимое за два. Вы должны понимать, что ничего подобного в таких масштабах прежде не предпринималось, поэтому наше расписание по необходимости приблизительное, а не точное. Из этих десяти процентов мы намерены отобрать, возможно, тысячу наиболее интересных экземпляров. Остальных мы затем сожрём.

— Это до такой степени и во всех отношениях неправильно, — сказал пастор Ларри. — Это, это, это аморально, возмутительно.

Возможно, впервые в жизни Бритта лишилась дара речи.

Хорнфлай продолжил:

— Тысячу поместят в состояние приостановленной жизнедеятельности или, возможно, в большие банки с консервирующим раствором и выставят в музее, чтобы мы никогда не забыли, насколько отвратителен и омерзителен был ваш вид. Вот. Мы считаем, что ответили на ваш вопрос настолько полно, насколько это сейчас возможно.

Присутствие союзника, которое Ребекка ощущала отчасти как нарастающее давление, подобное тому, какое чувствуется перед грозой, собирающейся к первой вспышке молнии, с каждой секундой становилось сильнее, но никакой антигрибковый спецназ так и не появлялся. Её мысли неслись на предельной для неё скорости — а это была скорость не меньшая, чем у кого угодно, — однако она не видела никакого способа, каким она сама — или даже Хезер Эшмонт — могла бы сорвать убийственное намерение чудовища.

Хорнфлай уже положил руки ей на плечи и какой-то странной силой лишил её возможности вырваться. Он наклонил к ней своё ненавистное лицо, и рот его растянулся широко, ещё шире, пока не стал почти таким же широким, как его голова. В глубине этой жадной пасти из горла поднялась вздутая железа — несомненно, тот самый мешок с кислотой, способной мгновенно растворять кость и плоть.

Ребекка сожалела, что ей никогда не представится возможность сыграть самоотверженного эпидемиолога, который спасает мир от чумы, или идиота-саванта, почти не способного говорить, но одарённого умением писать великие симфонии, — именно за такую роль ей, скорее всего, и достался бы «Оскар». Поскольку её ум работал так быстро, у неё хватило времени и на сожаление о том, что она больше не увидит своих амиго, не спасёт Эрни, не выйдет замуж за Бобби, не заведёт детей и не убедит Спенсера, что он и без своей шляпы-поркпай был бы красивым, обаятельным и успешным.