Обогнув восточную сторону церкви Святого Марка, они повернули на запад, вышли с кладбища и собрались позади церкви. В южной стене было три двери. По опыту они знали, что левая ведёт в сакристию. Правая служит аварийным выходом из нефа. А дверь посередине выводит в небольшой тамбур, откуда лестница спускается в подвал.

По дороге из ресторана Бобби объяснил, как работает полицейский вскрыватель замков пистолетного типа. Он не такой большой, как настоящий пистолет, и не выбивает замок пулями. Вместо ствола и дула у него отмычка, которую нужно вставить в скважину ригельного замка. Потом нажимают на спуск — обычно три-пять раз, — пока все штифты не встанут на линию среза и не освободят ригель. Поскольку некоторые романы Бобби были посвящены преступности и полицейской работе, его добросовестное изучение матчасти познакомило его и с этим устройством, которое он затем раздобыл незаконным путём. В поездках он носил этот инструмент на левой щиколотке, пристегнув ремешком на липучке, — просто на тот случай, если попадёт в руки дурных людей, которые запрут его в комнате без окон, чтобы позже пытать и допрашивать. Выросши в Мейпл-Гроуве, он обзавёлся некоторой паранойей.

Ещё при нём был мини-фонарик, который держала Ребекка, направляя луч на замок. Спенсер же просто стоял и смотрел, а именно так и поступает большинство художников-визуалистов, когда сталкивается с ситуацией, где требуется ловкость в обращении с механизмом.

Они рискнули предположить, что церковь Святого Марка не оборудована сигнализацией. В наши дни церкви на ночь запирали, а часто и днём, если службы не шли, но сигнализацией их оснащали редко. Хотя фанатики и бродили повсюду в рекордных количествах, те, кто жаждал осквернять алтари, были ленивыми кретинами: обнаружив, что двери заперты, они утоляли свою ненависть, бросая кирпич в витраж или мочась на парадную дверь.

Замок поддался. Они вошли внутрь и закрыли дверь за собой, а Ребекка направила узкий луч вниз по бетонным ступеням. Как и в тамбуре, в подвале не было окон, поэтому Бобби щёлкнул настенным выключателем. Внизу зажёгся мутно-жёлтый, неприветливый свет, до поразительности похожий на жуткое освещение у подножия тайной лестницы, которая вела в секретную комнату под амбаром в «Визге, и снова визге». Спенсер, должно быть, тоже уловил это сходство, потому что сказал:

— Это не кино. Нет никакого Джудифейса.

Ребекка в этом не была уверена. Жизнь часто подражает кино, если только речь не о супергероях или о гигантских рептилиях вроде Годзиллы. Может, Джудифейс существовал; может, нет. Однажды она уже ускользнула от него, в продолжении подожгла мерзавца, а в третьем фильме и вовсе прикончила. Поэтому сейчас она собралась с духом, вошла в образ, стала боевой Хизер Эшмонт, самой стойкой и несгибаемой молодой медсестрой в Америке, мысленно призвала вдохновляющую музыку из финальных титров «Визжи во всю, визжи ещё громче» и повела всех вниз по лестнице.

В первой комнате стояли печи, электрощиты и фантастические клубки труб, назначение которых невозможно было бы понять. Из этого помещения вёл коридор, а по обе его стороны находилось по большой комнате.

Правая служила хранилищем церковных записей более чем за сто двадцать лет. Там содержалась целая сокровищница сведений о поколениях прихожан, к которой амиго проявляли не больше интереса, чем коровы — к произведениям Достоевского.

Комната слева была около сорока футов в ширину и пятидесяти в длину. Именно здесь они когда-то нашли десять людей в коматозном состоянии, лежавших на спине бок о бок; это воспоминание, вновь поднявшееся на поверхность, и привело их сюда нынешней ночью.

Сейчас помещение было пустым. Они ходили взад и вперёд, а их голоса отдавались эхом от бетонных стен и потолка, пока они пытались разговором сорвать покровы, скрывавшие подробности их прежнего спуска в эту комнату, когда они были подростками.

Ладно, вот в чём дело: в длинном обмене короткими репликами между более чем двумя персонажами указания, кто именно говорит, могут раздражать — особенно когда не так уж важно точно знать, кто что произнёс. Поэтому, хотя для диктора аудиокниги это и создаст непростую задачу, в дальнейшем обмене репликами указания на говорящего опущены. Читатель волен сам вообразить, кто что кому сказал.

— В те времена у нас не было никакого пистолета для вскрытия замков.

— Он нам и не был нужен. Дверь была не заперта.

— Ты это точно помнишь?

— Да. Кажется, точно.

— Я тоже. Кажется, точно.

— Но почему?

— В смысле, почему она была не заперта?

— Я о другом. Мне интересно…

— Что именно?

— Почему мы вообще сюда пришли?

— Тогда?

— Ага. Тогда.

— Да, в церковный подвал просто так не забредают.

— Не по ошибке.

— Разве что напившись.

— Мы не были пьяны.

— Я и знаю, что не были.

— Тогда почему?

— Наверное, мы нашли какую-то зацепку, которая и привела нас сюда.

— Какую зацепку?

— Чёрт его знает.

— Эй.

— Что? Что такое?

— Ко мне что-то возвращается. Кажется…

— Что? Выкладывай, амиго.

— Кажется, мы за кем-то тайно следили.

— В смысле, за тем, кто пришёл сюда?

— Тогда ни у кого из нас не было водительских прав. И машины тоже.

— Значит, мы следили за кем-то пешком? Так?

— Пешком. Да.

— За кем? За кем мы следили?

— Погоди, погоди, погоди. Мне тоже возвращается. Я вижу…

— Что ты видишь?

— Осень. Прохладно. Безлунно.

— Да. Мы вчетвером идём по Уинклер-стрит.

— Тайно следим за кем-то на Уинклер? Нет, там слишком светло.

— Мы ещё ни за кем не следили.

— А что мы тогда делали?

— «Была ночь в одиноком октябре…»

— Что?

— «В мой самый незапамятный год».

— Это По.

— «У тусклого озера Обер…»

— «В туманной срединной стране Уир».

— «У тёмной заводи Обер…»

— «В лесах Уира, где бродят упыри».

— Вы это серьёзно? Вы двое читали стихи?

— Не читали.

— Мы много чего учили наизусть. Все четверо.

— Да. И иногда обменивались строчками на ходу.

— Зачем? Зачем мы это делали?

— Мы были гиками.

— Мы были безнадёжными гиками.

— Всё было настолько плохо?

— Ты не помнишь?

— Нет. Не помню. Погоди. Может быть. Да! Прохладно, безлунно, По.

— Давай, процитируй.

— Что именно?

— Ну, например, «Спящую».

— «В полночь месяца июня».

— «Стою под тайной луной».

— «Дремотный пар, росист и мглист».

— «Струится с золотой каймы».

— Ты и правда помнишь.

— Мы все помним.

— Ну а помнишь, за кем мы следили?

— Нет, но я помню когда.

— Когда?

— Когда мы дошли до кладбища и увидели белого кролика!

— Он был весь в чёрном.

— Да, но мчался, как белый кролик.

— «Я опаздываю, опаздываю на очень важную встречу».

— Спешил через тёмное кладбище.

— Это был пастор Ларри!

— Да, да! А откуда он пришёл?

— Откуда-то с юга, шёл на север, к церкви.

— Он отпер среднюю дверь сзади и вошёл внутрь.

— Он пробыл в подвале минут пять.

— Когда он вышел, мы прятались за надгробиями.

— Достаточно близко, чтобы слышать, как он бормочет молитву.

— По-моему, это была не молитва.

— Согласен. Не молитва.

— Он бормотал: «Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт».

— Эй, точно. Почему же я помнил именно молитву?

— Может быть, потому что звучал он очень страстно.

— Испуганно и умоляюще.

— Да. Это слово лучше. «Умоляюще».

— Он побежал к пасторскому дому.

— Дверь в церковь осталась не заперта.

— И мы вошли внутрь.

— Мужчины лежали в этой комнате. Десять человек.

— На спине, с открытыми глазами, неподвижные.

— Мы решили, что они в коме или, может быть, даже мертвы.

— Они все были голые. Все ведь были голые?

— Да! Теперь я вспомнил. Совсем голые. Жуть.

— И разве они не…

— Что?

— Разве они не были все на одно лицо? Почти одинаковые?