Они вошли внутрь. Приподнятая эстрада находилась в дальнем конце строения. В центре танцплощадки стоял высокий мужчина с толстой шеей и широкими плечами, спиной к ним. Что-то лежало на полу перед ним, но по его фигуре и карусели вращающихся света и теней было трудно понять, над чем именно он стоит.

Как и все ему подобные, он обладал сверхъестественным чувством того, сколько именно нужно выждать, чтобы, повернувшись к своей аудитории, произвести наибольший драматический эффект. То, что он держал за волосы отрубленную голову и что голова, по-видимому, была настоящей, также усиливало впечатление, которое он производил на тех, кого сюда к нему притянуло.

Хотя лишь Бобби несколькими неделями раньше заходил в пасторский дом и видел Уэйна Луиса Хорнфлая в библиотечном кресле, остальные трое амиго поняли, кто это должен быть, — и это было данью таланту Бобби описывать персонажей, что отчасти и объясняло его выдающийся успех как романиста.

Даже в этих калейдоскопических обломках кишащих света и тени они ясно видели, что у отрубленной головы пухлые щёки, добрые черты и выражение душераздирающей невинности. Человек, которого убили и которому эта голова когда-то принадлежала, несомненно, был добрым и безобидным. Скорее всего, все амиго это понимали, а уж Ребекка — наверняка: забыть это лицо они не смогут никогда. Когда-нибудь, годы спустя, возможно, у алтаря в день собственной свадьбы или в ресторане «У Адорно» после хорошего обеда, этот образ вспыхнет в памяти с тошнотворной силой и в некотором смысле испортит мгновение.

— Это предупреждение, — сказал Хорнфлай, встряхнув отрубленную голову, так что с неё ещё обильнее закапало на танцпол. — Вы периодически продолжали следить за пастором Ларри и по мере сил изучали его прошлое. Вы задавали вопросы людям, которые ничего не знали, и радуйтесь, что они ничего не знали, потому что если бы они что-то знали, мы бы отрубили вам всем головы после того, как выкололи вам глаза. Вы увидели то, чего никогда не должны были видеть: пастор Ларри ночью бегал по кладбищу. Вы пошли туда, куда не имели права идти: вниз, в церковный подвал, где лежали нагие плохо скроенные мужчины — ошибочное творение, из-за которого нам весьма неловко. Вы должны остановиться сейчас же, иначе вас остановят, устроив показательное зрелище самого ликующего насилия, на какое мы способны, а мы способны на такое ликующее насилие, которое вашему ограниченному человеческому мозгу и вообразить не под силу.

Все на миг умолкли. Зеркальные шары вращались над головой, а направленные на них лучи света дробились в кружевные узоры, проносившиеся по тёмному павильону. Обычно это место оживляла музыка, но сейчас музыки не было. Эрни Хернишен сожалел об отсутствии музыки, потому что хорошая мелодия помогла бы всем успокоить нервы. Тайна, что побуждает нас выбрать именно тот жизненный путь, который мы выбираем, но, возможно, именно здесь Эрни и решил стать автором песен.

Первой заговорила с Хорнфлаем Ребекка.

— Вам не кажется, что ваше предупреждение куда более чрезмерно, чем требуется?

Чудовище не приняло эту критику с достоинством, как чудовища обычно и не принимают.

— Вы упрямые мулы. Как и все мулы, вы подохнете как собаки, если не будете сидеть в своём стойле, где вам и место.

— Можно я сделаю одно замечание, которое, возможно, окажется полезным? — спросила она.

— У тебя нет ничего ценного, что ты могла бы нам дать.

— И всё же я предлагаю: прежде чем прибегать к сравнениям, продумывайте их. Мулы умирают как мулы, а не как собаки. И вообще, ни мулов, ни собак обычно не держат в стойлах.

— Я вижу, как ты дрожишь, — парировал Хорнфлай. — Не думай, что я не вижу, как ты дрожишь.

— Сегодня немного прохладно, — сказала Ребекка. — И всё же не пожалейте времени, обдумайте свои сравнения. Мы подождём.

Бобби сказал:

— Откуда нам знать, что это настоящая голова?

Хотя лицо Хорнфлая и искажало всякое выражение так, что его трудно было прочесть, в голосе убийцы слышалось изумление.

— Мы не тот генотип, который разбрасывается пустыми угрозами.

— Генотип? — спросил Спенсер. — Что такое генотип?

— Он только что дал нам зацепку, — сказал Эрни.

— А как это пишется? Через а или через о? — спросила Ребекка.

— Что с вами не так? — потребовал ответа Хорнфлай. Он шагнул в сторону, открывая лежащее на полу обезглавленное тело. — Вот что будет с вами, если вы суёте нос туда, куда носам не положено. Вы все сумасшедшие?

— Нет-нет, — заверил его Спенсер. — Мы просто дети, которых пинали и гнобили чуть ли не с тех пор, как мы появились на свет, и с нас хватит.

Бобби сказал:

— Мы больше этого терпеть не будем. Не будем позволять обзывать нас и смеяться над нами, а сами только втягивать головы в плечи. Не будем находить чудовищ в церковном подвале и удирать, ничего с этим не сделав.

Ребекка сказала:

— И нас не запугать какому-то бугристому чудищу с оранжевыми глазами, дёргающейся бородой и тремя именами, как у серийного убийцы, какому-то тупому генотипу, который отрывает головы невинным людям просто ради наглядности. — Говорила она страстно, хотя на деле вовсе не одна лишь её зажигательная речь заставляла трёх её амиго дрожать и чувствовать, что мочевые пузыри у них полны под завязку. — Мы были мишенью бесконечных издёвок, яда и самой обыкновенной подлости, жертвами варваров, которые выражали свои чувства к нам кулаками, тасканием за волосы и пинками по голеням, брошенные теми, чьей высшей обязанностью было заботиться о нас, когда мы были маленькими и беззащитными. Но теперь у нас наконец-то есть кто-то. У нас есть мы. Мы — амиго. Нас так выжимали, что больше из нас уже ничего не выжать. А ты, — она насытила это местоимение холодным презрением — ты стоишь тут с отрубленной головой, пытаешься выглядеть о-о-очень страшным и думаешь, что сможешь подчинить нас своей воле, так запугать, что мы подожмём хвосты и убежим. Что ж, это лишь показывает, до чего ты безмозгл, потому что у нас вообще нет хвостов, мерзкий кусок дерьма.

Эрни потряс кулаком.

— Точно.

Спенсер сказал:

— Чёрт побери, да.

— Я это горячо поддерживаю, — сказал Бобби.

Эрни выпрямился во весь рост.

— Отвали, лютик.

Спенсер сказал:

— Один за всех…

— …и все за одного, — сказал Бобби.

Хорнфлай перевёл свой пылающий взгляд на Эрни, на Спенсера, на Бобби, на Ребекку. Встретившись глазами с каждым из них и убедившись, что никто не отвёл взгляда, он откашлялся. Несмотря на голос ведущего телеигры, прозвучал он искренне и глубоко впечатлительно, когда сказал:

— Святая жуть, ну и сборище лузеров.

Он шагнул вперёд, и они синхронно шагнули назад.

— Пора вам возвращаться из Нетландии и смотреть в лицо реальности. Этот турист, который приехал в Мейпл-Гроув и позволил себя обезглавить, — сказал Хорнфлай, — не может просто остаться здесь, чтобы его нашли. Он должен исчезнуть. Знаете, как мы заставим его исчезнуть?

Амиго покачали головами. Они догадывались, как именно Хорнфлай собирается заставить мертвеца исчезнуть, но не хотели долго задерживаться на этих догадках.

Чудовище сказало:

— Мы его съедим. Под «мы» я не имею в виду вас. Нам не нужна ваша помощь, чтобы его съесть. Хотите знать, как мы его съедим?

— Не особенно, — сказал Эрни, и его амиго снова покачали головами.

— Мы съедим его прямо здесь. Это займёт не больше двух минут, может, трёх. Вам бы следовало посмотреть, потому что если вы, слабоумные задохлики, не отстанете и не займётесь своими делами, мы съедим вас точно таким же образом.

— Ого, — сказал Спенсер, глянув на наручные часы, — а я и не заметил, как поздно. Меня дома уже заждались.

— И меня тоже, — сказал Бобби. — Я и так уже далеко пересидел время, до которого мне разрешено гулять.

Эрни и Ребекка издали звуки согласия, хотя никому в их жизни не было дела, во сколько они возвращаются и возвращаются ли вообще.