— Гх…

— Ты всего лишь курьер с завышенной самооценкой, — сказал великан. — Скажи мне, кто решил стереть карьеру и счастье Бенни. Скажи, как им удалось принудить таких людей, как Хэнди Дюрок, сыграть против него. Быстро и по делу — или я сожму так, что кровь брызнет из глаз, мозги потекут из ушей, а голова отскочит.

Бенни почти был уверен: угроза не искренняя, это просто запугивание. И всё же он сказал:

— Э-э… Спайк?

Великан посмотрел на него с лёгким раздражением, и Бенни добавил:

— Ну, я обязан был спросить.

Болтаясь на конце вытянутой руки, Оливер Ламберт вынужден был выдавать нужные сведения сквозь стиснутые зубы: Спайк давил прежде всего снизу, под подбородок, а не обхватывал горло. Ламберт говорил немного как Дональд Дак, но по тембру было ясно: это не раздражение, как у знаменитой утки перед очередным срывом, а страх.

Когда Спайк получил ответы на вопросы, он сказал:

— Олли, дружище, поскольку я душа великодушная, я склонен оставить тебя в живых и ограничить твою боль унижением. Снимай одежду.

Подвешенный мужчина выразил ужас и нежелание — и ладонь, удерживавшая его, выросла; толстые пальцы расползлись по лицу, как лепестки распускающегося цветка. Не нужно было слов, чтобы стало ясно: запечатать ему рот и нос будет нетрудно, и палач потом не будет ворочаться ночью от сожалений.

Ноги Ламберта болтались, как у мальчишки, висящего на ветке. Он кое-как стащил смокинговый пиджак — тот слетел на пол. Снял камербанд, развязал галстук, разодрал рубашку с жабо, провозился с запонками — всё это падало вниз. Брюки соскользнули по удивительно тонким кривоватым ногам, но зацепились за туфли.

Спайк резко отпустил его. Ламберт грохнулся на пол с тем же звуком, что и мешок картошки, только куда менее грациозно.

Пока опухшая рука и вытянутая рука возвращались к прежнему виду, великан сказал:

— Милая леди, вам, пожалуй, стоит отвернуться.

Улыбка Харпер подсказывала: она ожидает много смешного и ничего такого, что могло бы её оскорбить.

Бенни понимал: радоваться унижению тщеславного, заносчивого Ламберта недостойно. Хотя он и был хорошим, даже если кто-то считал его слишком хорошим, святым он себя никогда не называл. Он не отвёл взгляда.

Сняв обувь и отшвырнув спутанные брюки, Ламберт стянул майку и остался в красно-чёрных трусах с узором «арлекин», дрожа и не понимая, что происходит. Ухоженный загар теперь лежал на мертвенной коже, делая её тускло-серовато-бронзовой.

— Хватит, — сказал он, изображая вызов.

Нависая над ним, Спайк проделал трюк «вот смотрю я на тебя, малыш» — на этот раз обоими глазами.

Издав тонкий вскрик — словно за мгновение сбросил сорок пять лет и поменял пол, — адвокат отшатнулся на два шага и упёрся в стену.

С глазами, выдвинувшимися на волокнистых стебельках и качавшимися, как кобры в дюйме от лица Ламберта, Спайк сказал:

— Если мне придётся снимать с тебя эти модные трусики самому, я схвачу не одну ткань — я сорву всё, что попадёт в кулак. Вуаля: эсквайр становится евнухом.

Подумав, хозяин всё-таки выскользнул из трусов.

Глаза втянулись обратно в глазницы. Тяжёлые веки наполовину прикрыли их. Спайк наклонил лицо к лицу Ламберта.

У адвоката дыхание рвалось хриплыми клочьями, пока мучитель обеими руками держал его голову и поворачивал набок, шепча ему в ухо что-то, совсем не похожее на нежности. Когда голый мужчина перестал дрожать и задышал ровно, Спайк отпустил его и отступил.

— Бенджамин, он будет помнить, что вы с Харпер были здесь, но не вспомнит обо мне ничего. Он не поймёт, как вы сумели заколдовать его так, что он сейчас сделает то, что сделает, — но отныне он навсегда будет жить в страхе перед тобой.

Капля пота висела у Ламберта на кончике носа; лицо блестело, как глазированный пончик, только куда менее аппетитный. Он огляделся, словно не был уверен, где находится. Потом, совершенно будничным, почти нормальным голосом сказал:

— Ну… мне пора обратно на вечеринку.

В одних чёрных носках — как артист в похабном мужском фильме 1950-х, занесённый во времени в новый век, — он пересёк комнату, открыл дверь и вышел в коридор второго этажа.

Спайк, Харпер и Бенни последовали за ним вниз по чёрной лестнице на кухню.

Ламберт остановился у одного из островов: шеф-повар завис над серебряным подносом, раскладывая палочки цукини, обваленные в крахмале батата и пармезане перед тем, как их обжарили во фритюре. Ламберт взял одну палочку, откусил кусок, прожевал, сглотнул и сказал:

— Великолепно.

Он направился к ближней из двух распашных дверей — той, что вела не в буфетную и дальше в столовую, а в коридор, соединявший несколько залов, где веселились гости.

Ламберт ещё не успел дожевать цукини, как Чаз Шамплен и его команда замерли и затихли, словно манекены в диораме. Все взгляды следили за адвокатом, пока он неторопливо выходил из кухни, держа палочку цукини в руке; и никто, казалось, не замечал Бенни и его спутников, когда те прошли через другую распашную дверь.

В столовой справа широкая арка выводила в коридор, но они пошли не туда: к дальней двери, ведущей в огромный вестибюль, где на лестнице ждали шоу-герлз. Бенни слышал, как рёв разговоров по дому затихает волнами — там, где адвокат с голой задницей шествовал среди гостей с палочкой цукини в руке.

Когда Бенни вслед за Спайком и Харпер Харпер вышел из дома, Rolls-Royce, занимавший почётное место у парадного подъезда, уже сменился их Ford Explorer. Один парковщик выполнял роль наводчика и выкрикивал команды. Команда парней сорвалась с места: распахивали двери, заводили двигатель. Будь у них щётки-смётки, они бы, наверное, ещё и дорожку перед ними подмели.

Как и в прошлый раз, по бокам от дружков по судьбе оказались двое бодрых мимов. Теперь они уже не боролись с несуществующим ветром: вместо этого двигались боком, полируя невидимые стеклянные стены, якобы окружавшие дорожку к выходу.

Подходя к Ford, в тот миг, когда десять музыкантов вдруг нестройно оборвали мелодию, Бенни оглянулся и увидел: из дома в великой спешке вываливается яркая стая женщин в роскошных платьях и на ходулях-каблуках; они шатались и цеплялись за мужчин в смокингах, чтобы не упасть.

Харпер юркнула на заднее сиденье, Бенни забрался вперёд, на пассажирское, Спайк-крэггл втиснулся за руль, благодарные парковщики захлопнули двери раз-два-три — и где-то в доме Оливер Ламберт как раз начинал осознавать, что он голый, если не считать чёрных носков, при этом он не помнит, как снимал с себя одежду, и не имеет ни малейшего понятия, зачем вообще это сделал.

Итак, после напряжённого вечера кока-колы с аспирином и превращения однодолларовых купюр в оригами-зверюшек, придя к пониманию, что у них есть моральный долг положить конец страданиям Прескотта Гэлсбери, теперь уже известного также как «Багбой», мальчик-жук, Бенни и Юрген — а Менгисту Гидада в своей отдельной комнате — следующей ночью были разбужены возбуждёнными, но далёкими голосами и двумя приглушёнными звуками, которые могли оказаться выстрелами из дробовика. Поспав едва ли больше часа, они вылетели из постелей и бросились к окнам, откуда увидели несколько лучей фонарей, прочёсывающих ночь в окрестностях лаборатории миссис Кэтрин Бэйнберри-Смит.

С пугающей синхронностью они натянули тёмную одежду, отщёлкнули защёлки на окнах и одновременно оказались у массивной, раскидистой сосны, стоявшей в пятидесяти ярдах от Дома Фелтхаммер. Небо, как и накануне, украшал серп луны, но на этот раз он казался Бенни не ухмылкой Чеширского кота, а лезвием для жатвы. Четверо или пятеро преследователей ушли дальше лаборатории, и теперь их лучи резали тьму по последнему краю луга, двигаясь к роще серебристых пихт, известной как Виселица директора.

— Я не тешу себя иллюзией, будто мы не в настоящей опасности, — сказал Менгисту. — Мы в смертельной опасности. Кто-то из нас этой ночью может погибнуть.