Большой склад гудел: поступающие грузы расставляли на паллеты по маршрутам местной доставки, загружали ожидающие грузовики, готовили накладные. Одновременно отправляемые партии уходили к самолётам на перроне, по моторизованным конвейерам поднимались к грузовым люкам. Феликс велел водителю тягача откатить колёсную паллету с бока-ратонским ящиком в дальний угол здания, где он мог бы провести осмотр без помех.

Начал он с фиброскопа — гибкого пучка прозрачных волокон с крошечной линзой объектива на дальнем конце и окуляром на ближнем. Это был промышленный инструмент, похожий на медицинский прибор, которым гастроэнтеролог определяет точное место кровоточащей язвы желудка.

Сначала он встал на паллету рядом с ящиком и аккумуляторной дрелью просверлил в крышке отверстие диаметром в полдюйма. Потом протолкнул объектив и волоконный пучок в отверстие — внутрь.

Он надел на лоб пружинный ободок и подогнал окуляр. Ручной блок управления был размером примерно с пульт от телевизора.

Он добавил света в волокно — ровно столько, чтобы осмотреть груз, — и медленно повёл линзой над гладкой поверхностью, возможно стальной, пытаясь найти какую-нибудь деталь, по которой можно было бы понять, что это за предмет. Если в ящике и были книги, то, значит, их упаковали в серию металлических коробов. Однако… насколько он мог определить, у этого гладкого объекта не было ни секций, ни каких-либо особенностей — кроме закруглённых кромок. Похоже, его изолировали от стенок ящика плотными листами пеноматериала, чтобы он не сдвигался при перевозке.

Фиброскоп потерял питание, и внутренность ящика исчезла из виду. Свет у верхних окон и у распахнутых дверей быстро померк и исчез, словно кто-то погасил солнце.

* * *

Его встревожило ощущение скорости — будто он мчится сквозь темноту к обрыву. Он услышал сирену.

Свет вернулся. Он лежал на спине, пристёгнутый к носилкам в машине скорой помощи. Автоматическая манжета давления охватывала левый бицепс. На указательном пальце был закреплён пульсоксиметр. Справа, на стене, кардиомонитор показывал жизненные показатели.

Фельдшер — парень лет тридцати с небольшим, с выбритой головой и рыжими усами — носил наушник с выносным микрофоном. Он, похоже, диктовал кому-то доклад — возможно, водителю или врачу приёмного покоя в больнице.

— Давление быстро растёт, девяносто на пятьдесят. Пульс снижается: двести… сто девяносто.

Потом он встретился взглядом с Феликсом.

— Эй, пациент только что пришёл в сознание.

Феликсу он сказал:

— Боль в животе?

— Нет, — прохрипел Феликс. В горле пересохло.

— Спина болит? Грудь?

— Нет. Никакой боли. Вообще.

Фельдшер продолжил доклад:

— Давление поднялось до ста на пятьдесят восемь… Погодите… сто четыре на шестьдесят два. Пульс до ста семидесяти. Кислород поднялся до девяноста трёх. Это ещё похоже на разрыв аорты? — Пауза. — Да, мне тоже нет. Давление сто шесть на шестьдесят семь. Пульс сто шестьдесят два.

Он посмотрел на Феликса так, словно на его глазах разворачивалось чудо.

— Всё нормально. Не бойся.

— Я и не боюсь, — сказал Феликс. — Почти. Просто… не понимаю, что происходит.

Водитель выключил сирену. Значит, до больницы уже недалеко.

Сматывая манжету, фельдшер сказал:

— Вы были совсем там, за краем, но возвращаетесь крепко. Нужны обследования. Что случилось, мистер Доменико?

Феликс не помнил, что случилось. Он не знал даже, чем занимался, когда провалился в темноту. Последнее, что он помнил, — как в шесть утра пришёл на работу. Нужно было разгрузить самолёт из Флориды .

— Который час? — спросил он.

Фельдшер взглянул на часы.

— Восемь сорок пять.

Феликс потерял два часа. Он напрягся, пытаясь вспомнить. Ничего. По мере того как показатели приходили в норму, в нём поднимался страх. Но страх — чего?

Когда Бенни вернулся домой после позднего завтрака с Толстяком Бобом Джерико, он загнал свой Ford Explorer в гараж на три машины — два места там пустовали, — прошёл через дом и вышел на крытую заднюю террасу. Он миновал тиковые столы, стулья и шезлонги. Остановился там, где известняковая плитка переходила в газон, и уставился на мерцающий Тихий океан. Дом стоял на высоком холме, к востоку от прибрежного шоссе, в районе под названием Камео-Хайлендс, на южной оконечности Корона-дель-Мар. Море было далеко — не рядом, не живое и бурное, — но всё равно оно было: такое же реальное, как и для людей, которые жили к западу от Тихоокеанского прибрежного шоссе, на низком обрыве над берегом. Дом — 3120 квадратных футов. Участок — всего на три тысячи квадратных футов меньше половины акра, что для этого района считалось простором. Для двадцатитрёхлетнего парня он устроился хорошо — невероятно хорошо. Здоровье, деньги в банке, замечательные друзья, любовь Джилл Свифт, которой он скоро сделает предложение, — и никаких долгов, кроме семизначной ипотеки, которая до сегодняшнего дня его не тревожила.

Он не позволял тревоге съедать себя. Жизнь постоянно подкидывала ему обманную подачу, и он переживал их все. Если бы он переживал из-за каждого кервбола, его давным-давно отправили бы обратно в фарм-клуб. А так он всё ещё выходил на биту и был уверен в своём замахе.

Сейчас его разве что слегка беспокоило одно: с какой стати он вообще наплодил столько бейсбольных сравнений. Большим поклонником игры он не был. Бейсбол он не ненавидел — просто спорт его не интересовал. Казалось, в этой всей чепухе про чейндж-апы, фарм-клуб и выход на биту должно быть что-то значимое — будто у него было ясновидческое предчувствие: фастбол со скоростью девяносто миль в час летит прямо ему в лоб.

Хэнди Дюрок обожал бейсбол. Он был упёртым фанатом «Доджерс». Но Хэнди — со своей уложенной шевелюрой — был прошлым. Хэнди уже нанёс весь ущерб, на какой был способен.

Бенни вернулся в дом. В гостиной он медленно повернулся кругом, разглядывая строгий современный интерьер. L-образный итальянский секционный диван из белого мохера. Кофейный столик свободной формы — из белого кварцита и нержавеющей стали. Минималистские шведские кресла со скошенными спинками производили впечатление, будто вот-вот стартуют по рельсам аттракциона на бешеной скорости. Всё это стояло на бледно-золотистом ковре Tufenkian, который был едва ли более цветным, чем шлифованный известняковый пол.

Если эта сцена говорила о чём-то громче всего, то о том, что это дом, где вы никогда не увидите таракана — ни юркого и шустро шмыгающего, ни вялого от вдыхания промышленных токсинов. А вот могут ли здесь однажды ночью кому-то выстрелить в спину… что ж, такова жизнь: никогда не знаешь.

Зазвонил дверной звонок.

Никого он не ждал, но всё равно открыл, потому что продолжал верить в возможность — а она может позвонить так же легко, как постучать.

Курьер FedEx была, пожалуй, лет тридцати: жилистая, мускулистая, в поло с логотипом компании, в хаки-шортах и кроссовках для бега.

Её звали Умеко — по-японски цветок сливы. Она всегда мчалась от грузовика к его двери, на месте перебирала ногами, пока ждала, и потом рывком уносилась обратно — не потому, что FedEx загонял её жестоким графиком, а потому, что свою работу она отчасти воспринимала как подготовку к марафонам, которые бегала шесть раз в год. Её мать, Кимико, умерла от сердечного приступа в сорок один год, когда дочери было семнадцать; после этого Умеко решила питаться правильно и много двигаться.

Пока Бенни расписывался за коробку среднего размера и пока Умеко бежала на месте, она сказала:

— Это из Бока-Ратона.

— Я никого не знаю в Бока-Ратоне.

— А я знаю, — сказала она. — Несколько лет назад ездила туда к тёте Хоси и дяде Баку. Там очень… пышно. Не тётя Хоси и дядя Бак — они не пьют. Я про Бока-Ратон: там всё очень пышное.

— Ты туда и обратно бегом, что ли? — спросил Бенни, возвращая ей электронный прибор с экраном, на котором он расписался, водя пальцем как ручкой.