До Ф. Аптона Терона дошли сведения, что в доме Хэнди Дюрока могло произойти нечто любопытное. И, разумеется, он слышал об Оливере Ламберте, который голышом скакал с палочкой жареного цукини перед двумя сотнями гостей, — выступление, которое адвокат не мог объяснить даже самому себе, но которое, похоже, не имело отношения ни к опьянению, ни к внезапному слабоумию. Аптон и тысячи других, кто разделял его убеждения, вели тайную войну против тех отсталых личностей, которые были — или могли стать — серьёзным негативным влиянием на общество. При всей скромности Аптон и такие же, как он, крестоносцы называли себя «Лучшими». Время от времени происходящее намекало, что некая реакционная организация, неизвестная «Лучшим», сопротивляется их усилиям. Если кто-то действует в интересах Бенни Кэтспо — особенно зловещего и опасного молодого человека, — то эти люди, похоже, поднимаются по цепочке командования, а значит, следующей остановкой станет порог Аптона.

В его интересах было узнать всё, что только возможно, о подпольных защитниках, которые иногда умудрялись сорвать планы и обратить вспять ущерб, нанесённый мужчинам и женщинам вроде Кэтспо. В прежних ситуациях даже высокопрофессиональные силы охраны не смогли оградить «Лучших» от этих загадочных агентов; не удались и попытки найти и перебить этих агентов; невероятным образом они умели вычищать свои изображения с видеозаписей камер наблюдения. Некоторые из «Лучших» оказывались выставлены на такое же изуверское посмешище, какое выпало Оливеру Ламберту. Однако никому не нанесли физических повреждений — и этот факт придавал Аптону смелости готовить эту гостиную к неизбежному визиту неведомых врагов.

Тридцать лет — с тех пор, как ему исполнилось шестьдесят, — Аптон держал на жалованье двух врачей на полной ставке: не только для того, чтобы при необходимости получить немедленную экстренную помощь, но и чтобы гарантировать себе рецепт на любое лекарство, которое ему захочется, для какой угодно цели. Один из нынешней пары докторов, Алистер Пинч, получавший больше миллиона долларов в год, полчаса назад заходил к Аптону, чтобы поставить катетер в вену на сгибе левой руки, даже не пытаясь спросить зачем. Доктор Пинч также воздержался от вопросов об Арабелле, которая в долгие вечера взаимной нежности часто растекалась на коленях у Аптона. Сейчас она была в безопасности — в главной спальне — и оставалась бы там, пока не закончится это мерзкое дело. После ухода врача Аптон до отказа наполнил два шприца для инъекций: их содержимое он мог ввести через катетер меньше чем за минуту.

Он был готов к столкновению.

Он сидел в кресле бидермейер в гостиной шестьдесят на сорок футов, откуда днём открывался ошеломительный вид на Тихий океан. Сейчас десять ламп Tiffany создавали волшебную атмосферу, навевавшую ностальгию. Он поймал себя на том, что перебирает в памяти хорошо прожитую жизнь.

Когда Ф. Аптон Терон был ещё в двадцатилетнем возрасте, пустобрёхи из прессы уже временами заявляли, что у него денег больше, чем у Бога. Когда это доходило до него, он, держа Арабеллу на коленях, говорил:

— Милая девочка, я не знаю Господа, но раз Он никогда не выходит вперёд, чтобы опровергнуть утверждение, будто моё состояние куда больше Его, я вынужден заключить, что Он и вправду беднее меня. А поскольку деньги — это власть, кто же тогда власть более великая, сладкая моя?

Арабелла всегда объявляла, что её дорогой Аппи и есть власть более великая; Аптоном она его никогда не называла.

Тогда он говорил:

— Пусть Бог остаётся на Небесах, а я позабочусь о том, чтобы Земля управлялась как следует.

Этот маленький диалог неизменно его забавлял. Поскольку Арабелле он нравился ровно так же, как и Аппи, они всегда завершали его чудесным обниманием. В этом распутном тисканье он часто зарывался лицом в её живот и гладил ей уши — и сколько бы ни длилось их взаимное обожание, Арабелла ни разу не опорожнила кишечник у него на коленях.

Если белого кролика породы фламандский великан по-настоящему любить и как следует воспитать, его можно приучить к туалету. Большой дом, где родился Аптон, перестроили после того, как он унаследовал его в двадцать семь лет: на каждом из трёх уровней сделали по комнате, служившей Арабелле туалетом. Двери всегда оставляли открытыми, а полы выстелили герметизированным известняком с центральным сливом. Доверенный сотрудник из персонала в четырнадцать членов восемь раз в день проверял каждую toilette de la lapin, чтобы собрать шарики и смыть мочу в слив.

Даже при заботливом уходе фламандский великан живёт лишь несколько лет. Аптон заключил договор с заводчиком: тот должен был беспрерывно выводить белых фламандских великанов и не выпускать их на рынок. Новая Арабелла всегда должна была быть на пороге взрослости и полностью приученной к туалету — чтобы её вложили в руки Аптона в тот самый день, когда нынешняя Арабелла умрёт. Кролики способны стойко переносить угасание. Часто Аптон и не знал, что потерял любимую Арабеллу, пока, после отчаянных поисков, не находил остывающее тело. Такие находки потрясали. Когда он знал, что его милая Арабелла больна, и ветеринар подтверждал, что продлить ей жизнь уже невозможно, Аптон избавлял её от одинокой смерти, усыпляя так нежно, как только умел. Он — и лишь он один — копал ей могилу и укладывал туда тело. Каждую Арабеллу хоронили в одном и том же углу поместья — рядом с первой крольчихой Арабеллой. Первая Арабелла досталась ему с дурацким именем Паудерпафф, и он его сменил.

Когда отец Аптона построил это поместье, он назвал его «Каса Что-то Что-то» — романтичным и глупым именем для столь грандиозного дома. Аптон обратился к итальянскому языку, когда переименовал его в Палаццо дель Конильо — Дворец Кролика. Десятилетиями он жил в счастье со множеством Арабелл. Каменная стена окружала пять акров с великолепным видом на побережье Сан-Клементе.

Дом — смутно тосканского облика — давал больше шестидесяти тысяч квадратных футов жилого пространства: более чем достаточно для убеждённого холостяка вроде Аптона, даже при том, что он редко покидал территорию. Тех, кого он желал видеть, приглашали в Палаццо дель Конильо — или вынуждали приехать, применяя тактику кнута и пряника, — или приводили к стремительному послушанию достоверной угрозой уничтожить всё, что им дорого. Аптон не интересовался путешествиями — ни по делу, ни ради удовольствия; вместо того чтобы смотреть мир, он хотел владеть значительной его частью.

Отец, Х. Эллсворт Терон, оставил ему солидное состояние, и год за годом он усердно приумножал его. На пути к своим целям Аптон был безжалостен, лжив, совершенно лишён совести. Он не испытывал ни сомнений, ни сожалений, ни стыда, потому что знал: его конечное намерение благородно — накопить достаточно власти и влияния, чтобы перезагрузить мир, превратив его из того, чем он был, в то, чем он должен быть, и заставить людей делать то, что для них лучше, хотят они того или нет. Некоторые называли его злом, но их суждение не значило для Аптона ничего: у него была здоровая самооценка, и он был умнее их, следовательно — лучше видел истину вещей. Его доброта была неоспорима, что доказывали время, деньги и безусловная любовь, которые он посвящал кроликам.

Аптон был достаточно самосознающим, чтобы понимать: отчасти его подталкивала к добродетели мысль о том, каким скверным человеком был его отец. Эллсворт построил «Каса Бла Бла» главным образом для того, чтобы умаслить свою жену — мать Аптона, Пелагию. Она могла царить в роли доайенны высшего общества: её грандиозное поместье притягивало знаменитостей, художников и политиков, которые приезжали на долгие уик-энды кутить с единомышленниками, разделяющими самые просвещённые взгляды. Взамен она никогда не жаловалась, что Эллсворт проводит большую часть времени вне дома — с очередной любовницей.