Отражение луны ухмылялось им снизу.

Тихие, как коммандос на разведке у вражеского объекта, возбуждённые собственной смелостью, настолько собранные, что даже не шептались, мальчишки на коленях сгрудились у верхнего окна и заглянули в глубины лаборатории миссис Бэйнберри-Смит. Темнота внизу не была полной. Тут и там на приборах непонятного назначения горели десятки крохотных индикаторов — красных, зелёных, янтарных, — но они почти не разгоняли мрак.

Менгисту прижал линзу своего Tac Light к стеклу, прежде чем включить фонарь. Так он избегал бликов от стекла люка и не давал слишком яркого света — чтобы преподаватель, если ему вдруг придёт в голову выглянуть из окна своей квартиры в Доме Сайкса, где жили сотрудники, не заподозрил нарушение комендантского часа.

Не меняя угол луча, Менгисту мог осветить лишь небольшой участок лаборатории прямо под окном. Ему приходилось продвигаться вдоль люка, ведя линзу по стеклу, и обследовать помещение по частям; Юрген и Бенни так же потихоньку двигались рядом, щурясь в франкенштейновскую глубину. Помимо загадочных машин, в комнате стояли ряды больших стеклянных коробов — как аквариумы с тщательно устроенной средой, — только они были заполнены не водой и не рыбой. С высоты и при недостаточном свете Бенни не мог разглядеть, какие образцы живут в этих застеклённых мирках. Он видел смутные силуэты, которые шмыгали, шуршали, дёргались. Ему казалось, что ни одно из этих существ не было настолько мелким, чтобы его можно было раздавить ногой. И ни одно не было таким вялым, как отравленные тараканы, которых его мать раньше хоронила на кладбище жуков на заднем дворе. Все эти насекомые, как один, казались крайне возбуждёнными — возможно, их встревожил внезапный луч света. А может, наблюдения и эксперименты жены директора довели их до полной насекомьей невменяемости.

Раздражённый ограничениями такого осмотра, Менгисту наклонил Tac Light и обнаружил, что при правильном угле может направить луч дальше по комнате, не давая при этом таких бликов, чтобы они ничего не видели. И тогда они заметили человеческую фигуру — голую и белую, как снег, — лицом от них, висящую на дальней стене лаборатории примерно на половине её высоты. Руки были раскинуты, ладони расплющены о стену над головой, ноги свисали вниз, — словно его приковали или прибили гвоздями за запястья или закрепили там каким-то ещё более жутким способом, как гигантских экзотических насекомых, приколотых к демонстрационным планшетам в люцитовых коробках в гостиной директора.

Голосом, который удивительно ровно звучал в таких обстоятельствах, Юрген прошептал:

— Это Гэлсбери?

Менгисту прошептал:

— Не знаю. Я не видел Прескотта голым.

— Я тоже не видел его голым, — сказал Юрген.

Менгисту сказал:

— Уверяю тебя, я никогда не хочу видеть другого мужчину голым — только девушек.

— Только девушек, — сказал Юрген, и Бенни поспешил согласиться голосом — таким же сорванным и дрожащим, каким он и ожидал услышать их голоса.

— Он мёртв? — спросил Юрген.

Менгисту сказал:

— Полагаю, здесь совершили тяжкую несправедливость — очень тяжкую, даже если жертва и самовлюблённый, жеманный сноб вроде Прескотта Гэлсбери.

Внизу самовлюблённый, жеманный сноб повернул голову от стены, повернул её дальше, чем должна поворачиваться человеческая голова; не на все сто восемьдесят градусов, как у юной девочки, одержимой демоном и призванной ужаснуть миллионы зрителей, но достаточно, чтобы посмотреть через плечо вверх, на люк, — и в его глазах светилось нечеловеческое серебристо-зелёное сияние.

— Это Гэлсбери. Нам крышка, — объявил Юрген и одной рукой вцепился Бенни в руку, будто ему нужна была человеческая связь в этот нечеловеческий миг; а может, он просто понял, что Бенни сейчас вскочит, потеряет равновесие и свалится с крыши. Более сильный, Юрген удержал соседа.

— Нет-нет. Пока нам ещё не крышка, — сказал Менгисту. — Если только, конечно, жена директора не узнает, что мы увидели её работу. Тогда нам крышка.

Сквозь бурный грохот собственного сердца Бенни едва расслышал, как у него вырвалось:

— Работу?

Оказалось, Гэлсбери не был прикован, не был прибит и вообще никак не был закреплён на стене. Он висел там за счёт какой-то насекомьей особенности своих ладоней или благодаря неведомой силе. Его тело сгибалось так, словно у него появились суставы там, где их раньше не было. Не выгибая спину, с ногами, по-прежнему вытянутыми позади, он дёрнул ступни вперёд, поставил подошвы на стену и полез вверх, как четырёхногий жук, — с впечатляющей присасывающей способностью.

Хотя Бенни не закричал ни тогда, когда у него на глазах отца застрелили в спину, ни в любом из бесчисленных эпизодов его необычного детства, когда крик был бы уместен, сейчас ему хотелось кричать. Но, не имея практики в криках, он смог выдать только хрипящий свист — как астматик, отчаянно нуждающийся в лекарственном ингаляторе.

Насколько мог, Менгисту следил лучом Tac Light за Гэлсбери до самого верха стены, где тот исчез из виду.

— Куда он делся? — спросил Бенни.

— На другую половину ската, — сказал Менгисту, — за конёк.

— Что он делает? — спросил Бенни.

— Идёт посмотреть на нас, — предположил Юрген.

— Полагаю, да, — согласился Менгисту.

Тут же Бенни решил никогда больше не задавать вопросов, ответы на которые он и так знает.

— Убираемся отсюда к чертям.

— Нельзя, — сказал Юрген, крепко удерживая его.

— Мы можем многому научиться из этой встречи, — сказал Менгисту. — Многому, что нам нужно знать.

Прескотт Гэлсбери — то, во что мальчик превратился или, может, ещё продолжал превращаться, — выполз частично на люк и через двойную толщу стекла посмотрел на них снизу. Бледный, безволосый, влажный, с серыми губами и жёлтыми зубами, он был страшен и отвратителен. И всё же в его облике оставалось достаточно человеческого, чтобы Бенни почувствовал к нему жалость. Чем бы ещё ни занималась миссис Бэйнберри-Смит в своей адской лаборатории, она была энтомологическим эквивалентом доктора Моро Герберта Уэллса, а удалённый кампус Академии Брайарбуш был равен острову безумного Моро. Бенни и его спутники стояли на коленях у люка, оцепенев, онемев и парализованные ужасом, — пока Гэлсбери не заговорил: голос его был приглушён стеклом, но просьба была достаточно ясной.

— Пожалуйста, пожалуйста, накормите меня, — сказал он. — Кормите меня. Кормите меня. Кормите меня!

Все страхи упасть с крыши в этот миг забылись. Трое мальчишек, будто и сами стали частью насекомых, рванули по литой кровельной брусчатке. Как они добрались до лестницы, в каком порядке спускались и с каким нечестивым грохотом — Бенни сказать бы не смог. В одно мгновение, как ему показалось, они оказались на твёрдой земле: луч Tac Light Менгисту метался туда-сюда, сюда и туда — словно он ожидал увидеть, что их окружили смертельные угрозы.

Страх лишил их способности защищаться; они были бесхребетными желейными кусочками корма для жуков, которых вот-вот разорвут огромные мандибулы. И всё же они помнили, какую опасность навлекут на себя, если оставят следы своей вылазки, — и не бросились сломя голову в ночь. Бенни не помнил, как они убрали выдвижную лестницу и как положили на место одолженные Tac Light, но внезапно он, Юрген и Менгисту уже выходили из хозяйственного склада. В бешеной скрытности они добрались до Дома Фелтхаммер, где под подушками уже свивались кошмары, ожидая, когда они заснут — если им удастся заснуть.

Стоя вместе с Харпер у порога постирочной, Бенни смотрел через комнату на дверь, ведущую в гараж. Он никак не мог прогнать нелепый страх: вдруг, по какой-то поразительной цепочке связей и переносов, растянутой на десяток лет, в странном ящике — в одном из пустых мест рядом с его Ford Explorer — теперь сидит ещё более продвинутая версия Прескотта Гэлсбери. Это было крайне маловероятно: у князя мира сего слишком много ужасов на продвижении, чтобы повторять столь конкретный кошмар, как Гэлсбери, тем более что от повторов эффект только слабеет.