— По-моему, мне не о чем беспокоиться, — решил Бенни. — Моя семья меня уже бросила. Мама и Джубал, мой отчим, отправили меня сюда не для того, чтобы меня исправили. Они просто хотели, чтобы я не мешался.

Юрген сказал:

— Как тебе повезло, если это правда.

Менгисту сказал:

— Однако по какой бы причине ты ни оказался здесь, ты здесь. А раз ты здесь, директор Бэйнберри-Смит, его помешанная на насекомых жена и их штат промывателей мозгов вымочат твой интеллект в нелепостях, припустят твоё сердце во лжи, пропустят твою душу через Cuisinart, зальют тебя в брайарбушскую форму, испекут и отправят в университет, где тебя лопаточкой намажут горькой глазурью самодовольного права, — и после этого ты уже не вспомнишь, каким человеком когда-то был и каким хотел быть.

— Менгисту хочет стать шеф-поваром и со временем открыть ресторан, — сказал Юрген, поясняя кулинарные образы.

— Но мои родители, — сказал Менгисту, — хотят пристроить меня на должность в крупную медийную компанию, заставить вылепить подходящий экранный образ, а затем перевести в политику, чтобы я подавлял рабочий класс, если тот взбунтуется против запланированной революции сверху.

— Ух ты, — сказал Бенни. — Звучит так себе, совсем не весело.

— Да, не весело, — согласился Менгисту. — Звучит даже менее весело, чем то, что, возможно, случилось с бедным Прескоттом Гэлсбери в лаборатории жены директора.

Так разговор снова вернулся к Гэлсбери-муравьеду, которого Менгисту видел у окна этой лаборатории двумя неделями ранее — через три недели после того, как мальчика якобы исключили и отправили домой.

По традиции бунтующих мальчишек, заточённых против воли в готических учреждениях, где творятся загадочные дела, трое друзей задумали в ту же ночь проверить лабораторию. Когда в десять вечера прозвонит отбой, все трое будут лежать в постелях, полностью одетые, с одеялами, натянутыми до подбородка. Надзиратель Дома Фелтхаммер, Картер Мэншип — старшекурсник и бесстыдный подхалим администрации, — пойдёт из комнаты в комнату со своим обычным фашизоидным рвением, удостоверяясь, что жильцы в постелях, и выключая им свет. Сам надзиратель обязан был оказаться в постели к десяти тридцати, и он был таким подлизой, что скорее согласился бы на кастрацию, чем нарушил бы брайарбушское правило. Ровно в 10:45 трое заговорщиков выберутся из своих комнат через окна и встретятся в роще серебристых пихт за лабораторией Кэтрин Бэйнберри-Смит — в самой дальней от школы и её общежитий части открытого луга.

План казался слишком простым, чтобы сработать, но его успех обеспечивали три обстоятельства, первое из которых — изолированность школы. Брайарбуш был столь глухим местом, что даже самые отважные туристы никогда не добирались живыми через жуткие овраги и первобытные леса, чтобы вторгнуться — как говорилось в буклете — в «живописный и идиллический оплот академических занятий, где разум вашего близкого обогатится, а характер будет должным образом сформирован». Внизу, у единственной подъездной дороги, стояли внушительные ворота, которые выдержали бы и миномётный обстрел, если бы до такого когда-нибудь дошло, и караулка, где постоянно дежурили двое сильно вооружённых бывших снайперов Корпуса морской пехоты. Поскольку в школьных зданиях также имелись неприступные, хитро спрятанные комнаты-убежища, никакой дополнительной охраны для ночного патрулирования территории не требовалось. Если Менгисту, Юрген и Бенни будут скрытны и быстры, они ничем не рисковали — ни встречей с охраной, ни встречей с похитителями.

Успеху их затеи способствовало и то, где располагались их комнаты: все — на первом этаже Дома Фелтхаммер, что обеспечивало лёгкий выход наружу; а ещё то, что у Менгисту Гидады была комната целиком для него одного. Родители платили двойную плату за обучение ради этой любезности, якобы потому, что хотели, чтобы он мог заниматься без отвлечений, хотя на самом деле — потому что боялись, что неподходящий сосед соблазнит их сына на жизнь, полную сексуального экстаза, а это лишит их внуков. Отец не раз предупреждал:

— Сексуальный экстаз до двадцати одного года, особенно не с женщиной, зальёт твой мозг опасными химикатами, которые со временем снизят твой IQ до уровня обезьяны — очень печальной обезьяны. Сексуальный экстаз нужно отложить до тех пор, пока мозг полностью не сформируется. Для такого юного, как ты, сексуальный экстаз гораздо вреднее, чем колоть себе героин и есть навоз, хотя этого тебе тоже никогда делать не следует.

Наконец, трём искателям истины было маловероятно столкнуться с кем-либо из персонала или с другими учениками. После наступления темноты редко кто выходил наружу — разве что в огороженный внутренний двор, — потому что существовал шанс быть растерзанным и выпотрошенным пумой или медведем. Возможно, отец Менгисту забыл, что у мальчишек определённого возраста запретные приключения могут вызывать такие химические реакции в мозгу, которые дарят состояние экстаза и подавляют даже страх быть съеденным заживо.

И вот друзья встретились в роще серебристых пихт, известной как Виселица директора. Ходили слухи, что много лет назад один директор, доведённый учениками до безумия, повесился здесь на дереве. Администрация это отрицала, и слух, скорее всего, был беспочвенным, но мальчишкам очень хотелось, чтобы он оказался правдой, а потому легенду было не задушить. В интересах школьного духа каждое учреждение такого рода обязано уважать подобные предания.

Рядом с Виселицей директора стояло большое одноэтажное строение, где дворники держали свои машины и оборудование. Поскольку в этой глуши воры и вандалы не были проблемой, двери никогда не запирали. Менгисту, Юрген и Бенни смогли раздобыть два мощных фонаря Tac Light, которыми техперсонал пользовался, когда в дальних закутках обширных чердаков школы искал летучих мышей и, время от времени, заткнутого кляпом и связанного первокурсника или второкурсника, которого во время недели дедовщины (четвёртая неделя каждого месяца) старшекурсники прятали там, решив закалить в нём психологическую выносливость и способность контролировать панику. Они также одолжили выдвижную лестницу и отнесли её к задней стороне лаборатории, которая стояла ярдах в сорока к востоку от Виселицы директора.

Всё это происходило под чеширской луной, висевшей над ними, как яркие зубы в перекошенной ухмылке, — словно луна знала, какой ужас сейчас откроется, и считала, что они заслужили страх за свои тайные делишки, связанные с нарушением правил. Воздух был прохладным и неподвижным. В окружающем лесу стояла жуткая тишина — будто медведи и горные львы подкрадывались через подлесок на цыпочках, чтобы не выдать себя, пока добыча ещё могла сбежать.

Две передние створки лаборатории были с прозрачными стёклами. У одного из этих окон Менгисту видел измученного Прескотта Гэлсбери. На следующий день оба окна изнутри заколотили досками. Во всём остальном здании стёкла были матовыми — так было всегда. Однако большой световой люк на крыше, видимый с третьего этажа Дома Фелтхаммер, казался прозрачным. Именно этот люк был точкой наблюдения в тайны лаборатории Кэтрин Бэйнберри-Смит, до которой Менгисту, Юрген и Бенни — считавшие себя здравомыслящими — были полны решимости добраться.

Металлическая лестница загремела, когда они выдвинули секцию, и один раз гулко ударила о водосточный жёлоб, когда они ставили её на место. Удар был громче грохота. Трое мальчишек замерли, готовые рвануть прочь в ночь, если их окликнут. Лунная ухмылка будто бы стала острее и презрительнее, но Бенни был почти уверен, что это ему мерещилось: нарастающее лунное издевательство.

Поскольку одноэтажное здание было широким, уклон крыши не был слишком крутым, а литая брусчатка, которой она была вымощена, не крошилась под ногами, как могла бы крошиться сланцевая кровля. Люк находился на южном скате, чуть ниже конька: двойной ряд из четырёх стёкол, каждое — два на два фута, в раме из того, что выглядело как нержавеющая сталь; стёкла разделяли шпросы из того же металла.