Медоточивый голос старика в воспоминании звучал более зловеще, чем в тот раз, когда Бенни услышал его впервые: «Что бы ни случилось, при любых обстоятельствах — не бойся. Нет причин бояться, хотя может показаться иначе. Верь мне».

Бенни обычно доверял людям до тех пор, пока они не давали ему повода не доверять. Иногда он продолжал доверять, пока не получал два — а то и три — повода им не доверять. Когда людям нельзя доверять, их трудно любить, а Бенни хотел любить людей. Любить людей было важной частью того, кто такой Бенни, — и кем он хотел быть.

Жизнь научила его: люди, которые не любят людей, несчастны и злы. Его отец, его бабушка Козима, один плачущий дворецкий и разные странные личности в Академии Брайарбуш были несчастны и злы — а в отдельных случаях и вовсе просто ёбнуты наглухо.

Закрыв мёртвую видеокарту и отложив её в сторону, Бенни сознательно решил продолжать доверять Клеркенуэллу до тех пор, пока не получит конкретных доказательств того, что доверие неуместно.

Смартфон лежал на острове — там, где он оставил его раньше. Некоторое время Бенни смотрел на тёмный экран. Потом взял телефон и включил его. Ни сообщений, ни пропущенных звонков. Единственное письмо было от Билла Пальмиры из Bank of America.

Как банкир, Билл никому не доверял, но при этом всё равно любил людей — а это было нелёгким фокусом. Он говорил, что может не доверять людям, но всё равно любить их — а некоторых даже любить по-настоящему, — потому что понимает трагическую природу человеческого удела.

Помимо того что Бенни был — или когда-то был — риелтором с полной мерой хватки, он покупал, ремонтировал и перепродавал дома, под которые Билл Пальмира выдавал краткосрочные ипотечные займы. Банкир был достаточно стар, чтобы годиться Бенни в отцы, не доверял ему ровно настолько же, насколько не доверял кому бы то ни было, но восхищался его амбициями и наставлял его с тем, что казалось искренней теплотой. Бенни искал запущенные дома в хороших районах для среднего класса — объекты, которые можно улучшить и быстро перепродать. Первый он перепродал через девять месяцев, получив прибыль шестнадцать процентов; второй — через шесть месяцев, заработав двенадцать процентов. Сейчас он был в эскроу по третьему дому — и эта перепродажа обещала стать самой прибыльной из всех.

Письмо от Билла было шаблонным уведомлением: ипотечная заявка рассмотрена, в займе отказано. Никаких объяснений. Никакого наставничества. Адресовано Бенджамину Юджину Кэтспо и подписано: Э. Уильям Пальмира — словно они никогда не добивались успеха вместе и никогда не смеялись над шутками друг друга, словно это — всего лишь ещё одна жалкая сцена в унылой человеческой трагедии.

Бенни позвонил. Дженнифер, секретарь Билла, с которой он не раз говорил, попросила его продиктовать фамилию по буквам. Дженнифер знала, как она пишется, так же наверняка, как знала, как пишется её собственная. Бенни всё равно продиктовал. Она попросила подождать. Он ждал. После долгой паузы его переключили на голосовую почту.

Бенни был в стрессе. Он знал, что длительный стресс способствует язве желудка с опасными внутренними кровотечениями, синдрому раздражённого кишечника, язвенному колиту, нейродермиту, повышенному давлению, болезням сердца, бессоннице, мигреням и сексуальной дисфункции — всему тому, что бабушка Козима с энтузиазмом и при помощи наглядных видео изучала вместе с ним в те времена, когда обучала его дома. С подростковых лет, чтобы уравновесить свои амбиции и трудоголизм, Бенни практиковал техники контроля стресса. Он медитировал, ходил на пилатес, занимался дыханием для спокойствия и вообще старался плыть по течению, держаться расслабленно и придерживаться принципа «будь что будет». Последние события проверяли его стойкость.

Физическая нагрузка надёжно снимала стресс, но возвращаться в гараж и пускать в ход циркулярную пилу, чтобы распилить доски от ящика на более мелкие куски, он не хотел. Неизбежно начнёт думать о странностях, что уже случились, одним настороженным глазом всё время косясь на контейнер размером с гроб, — и не успеет он оглянуться, как лопнувший капилляр в желудке начнёт хлестать кровью в таком количестве, что её хватило бы в качестве реквизита для фильма «Джон Уик».

Раз уж он и так был в шортах и кроссовках, он решил вместо этого устроить бодрящую часовую прогулку. Октябрьский день стоял тёплый, но мягкий и свежий бриз с океана приносил резкий, хрусткий запах моря. На ветру покачивались кроны королевских пальм и финиковых пальм, вздыхали перцовые деревья, сухо шептались вечнозелёные дубы. Красные розы, белые розы, лантана с ярко-жёлтыми цветками, пурпурная бугенвиллея: природа раскрасила день всей коробкой мелков. Всё было к лучшему в этом лучшем из возможных миров, и, чтобы ослабить стресс, Бенни, шагая энергично, произносил это вслух — снова и снова. Он прошёл мимо высокой блондинки с вызывающе надутой грудью и накачанными губами, которая, вытаскивая два пакета Neiman Marcus из Porsche, посмотрела на него так, словно у него две головы.

— Похоже, ты там накурился какой-то иисусовой травки, — сказала она; ехидный комментарий, из-за которого нынче, в чуть менее приличном районе, её могли бы и убить.

Чтобы не быть убитым самому, Бенни не отреагировал на её слова, но после этого стал повторять своё заклинание уже про себя.

Через час, когда он вернулся домой и впустил себя в дом с намерением достать из холодильника холодную бутылку воды, он был ещё не совсем свободен от стресса, но, по крайней мере, жутковатый мандраж улёгся, и тонкий пушок на загривке больше не стоял дыбом. До тех пор, пока он не вошёл на кухню. Он оставил её чистой — хоть в операционную. Теперь же там царил хаос. На полу валялась пустая упаковка из-под шоколадного молока, рядом — пустая упаковка из-под миндального молока, пластиковые пакеты Ziploc, в которых раньше лежали ломтики проволоне и хаварти, коробка от пиццы пепперони — без пиццы, пустая коробка крекеров Ritz, а ещё множество солёных крекеров-солтинсов, растоптанных под ногами. Кухонный остров был усыпан крошками Ritz; на нём стояла опрокинутая банка арахисовой пасты, которая была полной, а теперь наполовину опустела, банка клубничного джема, вычищенная так дочиста, будто в ней никогда и не было никакого джема, и подтекающий флакон шоколадного сиропа Hershey’s. В раковине острова лежали разбитая банка халапеньо и разорванная упаковка сухих бульонных кубиков.

Когда Бенни вернулся, парадная дверь была заперта. Он, хрустя солтинсами, добрался до задней двери и обнаружил, что она тоже заперта. Если только незваный гость не вошёл и не ушёл через окно, значит, он всё ещё здесь. Никто не станет вламываться в дом только затем, чтобы набить брюхо. Утолив аппетит, он наверняка пошёл искать ценности. Прикинув, сколько и какой еды было съедено, Бенни решил, что грабитель мог быть не один. Команда. Может, даже банда из трёх.

Он замер, прислушиваясь. Тишина.

Когда Бенни перенёс вес с ноги на ногу, тишину нарушил тихий хруст солтинсов под подошвами его кроссовок.

Оружия у него не было. В семь лет он видел, как его отца застрелили насмерть. В тринадцать, после того как его отправили в Академию Брайарбуш, его глубоко потрясла новость о том, что Мордред Меррик, его прежний наставник в особняке Кэтспо в Беверли-Хиллз, расстрелял девять девочек от тринадцати до шестнадцати лет, троих убив. Нападение произошло на концерте бойз-бэнда — после того как Меррик выложил манифест, где объявлял: «такая жвачная поп-музыка — это ментальный колониализм через развлечения: она порабощает девочек и гипнотизирует их, превращая в пожизненных потребителей музыки угнетения, дрессирует их стать всего лишь секс-игрушками для смазливых певцов, которые думают, будто они крутые, хотя они и на десятую долю не так круты, как интеллектуалы с убеждениями, которые были бы куда лучше для этих девочек, если бы им дали шанс».