— Скажи это ради дяди Спайка. Скажи: «Мы с этим справимся».

Бенни терпел массаж рта, пока тот не закончился. И вместо того чтобы сказать требуемое, произнёс:

— «Большое мужество». По твоим словам, формула успеха — это милота, мудрость и большое мужество. Но у меня нет галлонов мужества. У меня, может, одна чашка мужества, и то, пожалуй, не полная.

— У тебя будут океаны мужества, когда оно понадобится, — заверил его Спайк. — Когда человеку есть что терять, кроме собственной жизни, страх утратить это большее придаёт ему огромное мужество.

— Большее, чем моя жизнь? Что я могу потерять, кроме собственной жизни?

Спайк посмотрел на великолепную лестницу и улыбнулся. Бенни обернулся, чтобы понять, чему посвящена эта улыбка, и увидел: Харпер спускается вниз с крольчихой на руках. Его качнуло. Его словно ударило. На мгновение он не мог дышать. Он уже осознавал, что эта женщина всё сильнее входит в его жизнь — не как грибок какой-нибудь или ещё что-то мерзкое, а в хорошем смысле, в самом лучшем, становясь ему ближе и в мыслях, и в сердце, становясь всё дороже с удивительной быстротой, особенно если учесть, при каких обстоятельствах проходило их ухаживание. Можно ли вообще одно свидание назвать ухаживанием? Одно свидание под присмотром крэггла? Это даже свиданием по обычному определению не было. Да, они поужинали вместе, пока Спайк поужинал десять раз, но они не ходили ни в кино, ни на танцы. Они вторглись в дом Хэнди Дюрока, раздели Оливера Ламберта догола и отправили его размахивать палочкой жареного цукини перед гостями на его вечеринке, а потом вместе избежали гибели от газа, который мог пустить злой старик, ныне лежащий мёртвым в мокрых от мочи штанах; однако даже беглый обзор событий этого вечера не выявлял ничего, что можно было бы с уверенностью назвать романтикой. Бенни уже понимал, что между ним и Харпер Харпер развивается нечто — сладкое взаимное притяжение, возможно, даже нечто, что можно назвать отношениями. Но когда он увидел, как она грациозно спускается по лестнице с большой белой крольчихой, его так глубоко потрясла нахлынувшая эмоция, что сама мысль о том, чтобы её потерять, стала невыносимой. Страсть его не имела никакого отношения к крольчихе; дело было только в Харпер. Он сделал бы всё, чтобы защитить её, всё что угодно, вплоть до самопожертвования ради спасения её жизни — чего, скорее всего, от него никогда не потребуется, и он очень на это надеялся, — но если бы дошло до этого, он принял бы пулю за неё.

Когда Харпер сошла с последней ступеньки и ступила в вестибюль, к Бенни вернулось дыхание, и он сказал:

— Мы с этим справимся. Я с этим справлюсь.

— Ты заставляешь меня гордиться тобой, — сказал Спайк.

Каждую неделю к растущему улью рабочих пчёл прибавлялось ещё несколько мальчиков, и глаза у них превращались в тот или иной оттенок серого. Из преподавателей, персонала и учеников, похоже, только Бенни, Юрген и Менгисту замечали это превращение. И только им казалось странным, что эти сероглазые прислужники по указанию директрисы заняты какими-то таинственными делами вместо того, чтобы учиться или дурачиться, как положено мальчишкам их возраста.

Осень в тех горах всегда наступала рано и проходила быстро. В тот год, когда Бенни было тринадцать, большинство видов птиц улетело на юг в тот же двухдневный период — возможно, потому, что инстинкт предупреждал их: зима может нагрянуть внезапно и с жестокой силой. Исчезновение девяноста процентов птиц само по себе не имело большого практического значения. И всё же умолкли их песни и переклички в полёте, опустело небо, а ведь один только вид птицы на крыле мог поднять человеку дух; и это было одной из многих причин, по которым настроение в Академии Брайарбуш день ото дня становилось всё мрачнее. Еда в столовой, прежде бывшая лучшим, что имелось в школе, постепенно теряла вкус, словно шеф-повар и вся его команда утратили и своё кулинарное мастерство, и всякую охоту готовить. Временами Бенни, Юрген и Менгисту слышали зловещий басовый гул, поднимавшийся из-под земли и не смолкавший по часу и дольше, словно в какой-то прежде неизвестной пещере под Брайарбушем соорудили громадную машину, и теперь она трудилась над чем-то дурным. Ночь то и дело прошивали жуткие электронные звуки, доносившиеся откуда-то за Домом Фелтхаммер, но никогда не звучавшие достаточно долго, чтобы можно было определить их источник. Кроме Бенни, Юргена и Менгисту, никто не слышал ни этого гула, ни этого электронного стенания. А если другие и слышали, то, значит, были запрограммированы не реагировать и не помнить; всё больше трое друзей начинали подозревать, что, кроме них самих, в Брайарбуше программируют всех; каким способом, с каким намерением и ради какой цели — сказать они не могли.

Хотя разум всех, кроме троих, был затуманен и не воспринимал правду о творящихся странностях, история с медведями оказалась, пожалуй, слишком поразительной, чтобы её можно было стереть из памяти тех, кто это видел. Несколько дней о ней говорила вся школа. Чёрные медведи, бродившие по здешним горным лесам и высокогорным лугам, весили около трёхсот фунтов и могли быть опасны, если их разозлить или напугать. От Академии Брайарбуш они издавна держались подальше, и Юрген утверждал, что, должно быть, инстинкт подсказывал им: большинство мальчиков, которых тут воспитывают, слишком безвкусны, чтобы стоило их есть. До последнего понедельника того сентября никто никогда не видел у опушки леса больше одного медведя за раз. Но в тот день, когда они явились, семь чёрных медведей появились в высокой траве, выстроившись в ряд, как статуи на острове Пасхи; стояли на задних лапах, чуть покачиваясь, повернувшись к школе и подняв головы, словно внимали звуку, доступному только им, или были привлечены запахом, который чуяли лишь они. Ученики и сотрудники собрались у окон, на балконах и даже во дворе, чтобы наблюдать это зрелище. Словно околдованные, медведи простояли так почти час, а потом опустились на четыре лапы и ушли в лес.

Но этим дело не кончилось.

Несколько дней спустя, в половине ведьминого часа, кошмар Бенни рассыпался, точно головоломка-пазл: яркие кусочки закрутились и посыпались в чёрную пустоту. Он резко проснулся, сбросил одеяло, выскочил из постели и, дрожа, застыл в тёмной спальне. Из сна он помнил только сухой шелестящий голос, говоривший на незнакомом языке. Проснувшись, он всё ещё слышал этот голос — не так громко, как во сне, но настойчиво и странно.

— Что это? — спросил Юрген, и Бенни понял, что друг стоит на другом конце комнаты, угадываясь тёмным силуэтом в слабом сиянии цифровых прикроватных часов. — Тот самый жуткий голос, что был во сне.

— У меня тоже. А что тебе снилось?

— Не помню.

— Я тоже.

— Если бы змея умела говорить, голос у неё был бы такой, — сказал Юрген.

Бенни сказал:

— Или у игуаны.

— У какой-нибудь рептилии.

— Только не дружелюбной, — сказал Бенни.

Хуже всего был не сам характер этого голоса. Бенни не мог уловить в языке шепчущего никакого смысла — да, пожалуй, и ни один лингвист на Земле не смог бы, — но в его построениях и нервном ритме чувствовалось нечто такое, от чего у него вставали дыбом волосы на затылке: его охватывало убеждение, что этот язык создан жестокой и злой расой. И всё же… несмотря на сковывающий страх, поток слов был завораживающим. Не чарующим. Не приятным. Но располагающим к себе. Будто в человеческом мозге пряталась какая-то маленькая, до сих пор не открытая железа или какой-нибудь простой свод с тайной функцией, и именно к нему обращался этот шёпот, уверенный, что сумеет повлиять на слушателя, даже внушая ему ужас.

— Не слушай! — сказал Юрген, словно его мысль шла параллельной дорожкой с мыслью Бенни.

В дверь, на которой не было замка, тихонько постучали, и Менгисту ворвался внутрь, не дожидаясь приглашения.