— Чудовище? — сказал Бенни.

Его чувства вроде бы не должны были быть задеты, если обвинителем выступал такой безумец, как Аптон Терон; и всё же их слегка задело.

— Я не чудовище. Я просто человек, который пытается жить свою жизнь.

— Хороший человек, — добавила Харпер.

— Не идеальный, — сказал Бенни. — Таких нет. Но мне нравится думать, что я нахожусь на хорошей стороне спектра.

— Да ты вообще далеко-далеко на хорошей стороне, — настаивала Харпер.

— Не так уж далеко, просто довольно удобно устроился где-то посередине хорошей стороны спектра, — сказал Бенни, смутившись оттого, что почувствовал необходимость настаивать и на собственной добродетели, и на её пределах.

Хотя ужас по-прежнему держал Терона в когтях, на ярость он всё ещё был способен. Утверждение, что Бенни не представляет угрозы счастью и благополучию всего человечества, настолько привело его в бешенство, что он рывком поднялся из своей антикварной мочевой губки и ткнул обвиняющим пальцем в человека, которого заклеймил чудовищем, осыпая его в громогласной тираде ненависти и горечи:

— Стоишь тут со своей мальчишеской физиономией, со своими невинными глазками маленькой девочки, со своей дурацкой копной волос, прикидываешься безобидным, как крольчонок, а в своём с-с-сердце знаешь, кто ты такой на самом деле, какой ты революционер, какая ты угроза надежде и прогрессу человечества. Ты милый!

Слово «милый» он прошипел так, словно считал милоту худшей из всех возможных порочностей.

— Ты глупо, нелепо, опасно милый. И к тому же мудрый, ты, самодовольный мелкий кусок дерьма, мудрее, чем сам понимаешь. И это неправильная мудрость, основанная на истине, которая не является Новой Истиной. Когда ты поймёшь, насколько ты мудр, ты станешь мудрым и милым, ты, чванливая кучка ангельской блевотины. А когда ты мудрый и милый, у тебя появится харизма. А когда у тебя появится харизма, ты, омерзительный пай-мальчик, ты, возможно, вдохновишь других на милоту, откроешь их с-с-сердца пути вперёд, который НЕ ЯВЛЯЕТСЯ НАШИМ ПУТЁМ! Такие мерзкие твари, как ты, принесут нам Армагеддон Милоты, основанный на тупой мудрости самого тупого сорта. Ты всё испортишь. Ты мне отвратителен. Меня от тебя тошнит. Я тебя не терплю, презираю, ненавижу, гнушаюсь, ненавижу, ненавижу, ненавижу. Ты мерзость, и я хочу, чтобы ты умирал мучительно, чтобы твой мозг взорвался, чтобы твоё с-с-сердце, чтобы, чтобы...

До смерти напуганный сердцем, всё ещё капавшим кровью в руке Спайка-крэггла, а затем ещё сильнее распаливший себя приступом ярости и ненависти, оставаясь при этом всё так же перепуганным, Аптон Терон доказал: как девяностолетний человек, он уже не обладает тем запасом сил, который позволил бы вместить в один рычащий припадок возмущения столько эмоций и вынести его без последствий. Рука с обвиняющим пальцем отдёрнулась от Бенни и вцепилась Терону в грудь. Вся масса его морщин смялась в выражение, говорившее: Ой-ой. Маленькие злобные глазки закатились, словно он решил заглянуть в собственную совесть, пока не стало слишком поздно. Но было уже поздно. Он рухнул ничком, что, пожалуй, стало бы благом для того, кто найдёт его первым.

— Аккуратно, — сказала Харпер.

— Давно пора, — сказал Спайк, засовывая окровавленное сердце обратно себе в грудь. Рана затянулась. Он разгладил футболку, и разрыв исчез.

Бенни сказал:

— Было время, когда я подумал бы, что раз уж я пришёл сюда и вышел на него, то отчасти виноват в этом, и мне было бы плохо.

— А теперь? — спросил Спайк.

— Я чувствую себя отчасти виноватым, но мне не плохо. И я даже немного удивлён, что мне не плохо.

— Ты пришёл к крэггл-мышлению, — с одобрением сказал Спайк.

Крольчиха так уютно устроилась на руках у Харпер, что тихонько похрапывала.

Она сказала:

— Мне надо поговорить с домоправительницей, которая помогла мне найти Арабеллу. Персонал должен знать про этот ядовитый газ или что там у него, чтобы случайно его не запустить. И потом, у них осталось не так уж много времени, чтобы как следует компенсировать себе необходимость работать на этого гада.

Она уже повернулась уходить, но добавила:

— А ещё я оставляю себе эту сладкую зайку, — и поспешила из комнаты.

— Полагаю, — сказал Спайк, — мы положим конец этой нынешней войне против тебя, Бенджамин, если нанесём визит Ллевеллин Урнфилд. Если ты готов рискнуть.

— Рискнуть чем?

— Тем, чем каждое человеческое существо рискует каждое утро, когда просыпается, — смертью.

— Ну, по крайней мере, шансы у меня вроде бы неплохие. С тобой на моей стороне — девяносто процентов выжить.

— Девяносто три, — поправил Спайк.

— Только одно.

— Что именно?

— Если мне всё-таки придётся умереть, я бы хотел, чтобы это было быстро и чисто, а не долго и ужасно.

— Будем надеяться, — сказал Спайк, когда они шли через гостиную к вестибюлю.

— Меня немного нервирует кое-что из того, что ты сказал.

— Что именно? Как мне тебя успокоить?

— Ты сказал, что мы «положим конец этой нынешней войне» против меня. Слово «нынешней» как будто подразумевает, что в будущем могут быть и другие такие войны.

— Может быть, я этого не подразумевал. Может быть, это ты сам так истолковал.

Когда они вышли в вестибюль и остановились ждать Харпер, Бенни сказал:

— По-моему, звучало так, будто ты именно это и подразумевал, причём довольно прямо.

— Ну, я пытался успокоить тебя, друг мой, но, похоже, ты мне не даёшь этого сделать. Если нам удастся сломать этих фанатиков «Лучших» или хотя бы сильно их дезорганизовать, мы сможем вернуть твою жизнь на место. Но они всегда могут перегруппироваться. Даже если их проект рухнет, всегда найдутся другие, подобные им: одни богаты, другие не богаты, но обладают политической властью и могут использовать ресурсы государства, чтобы травить тебя и других вроде тебя.

— То есть им в кайф мучить хороших людей, которые просто хотят жить мирно?

— Да. Но они ещё и боятся таких, как ты. Терон в этом был отчасти прав. Когда доброта и порядочность — то, что ещё называют милотой, — соединяются с мудростью, возникает харизма хорошего рода. А когда харизматичные люди ещё и обладают большим мужеством, они могут вдохновлять других и вместе с ними совершать по-настоящему добрые дела. Именно это до чёртиков пугает Терона и его дружков, которые заявляют, будто творят добро, даже когда творят великое зло.

— Значит, для них всё сводится к деньгам и власти?

— Не совсем. Одни знают, что творят зло, другие — нет. Но во всех случаях они одинаковы: нетерпеливые, близорукие, безрассудные исправители. Именно то, что они считают себя исправителями, придаёт их жизни смысл.

— Исправители?

— Это люди, которые не могут позволить чему-либо быть таким, каково оно есть. Каким бы хорошим ни было что-то, для них этого всегда недостаточно. Всё, на что падает их взгляд, кажется им либо не совсем правильным, либо вовсе неправильным, и они убеждены, что знают, как это исправить. Чаще всего они уничтожают это до основания, а потом возводят на обломках нечто худшее.

— И какой в этом смысл? Если у меня на машине сломан дворник, я же не взрываю всю машину, прежде чем начать ремонт. И уж точно не хочу, чтобы мою жизнь взорвали и потом чинили. Даже если ты на моей стороне, что это будет за жизнь — всё время быть мишенью?

Спайк ласково ущипнул Бенни за щёку.

— Это будет жизнь, мой главный человек. Кто в этой жизни не является мишенью — так или иначе? У тебя всё будет хорошо, Бенджамин. Мы с этим справимся. Скажи: «Мы с этим справимся». Я хочу услышать, как ты говоришь: «Мы с этим справимся», — и чтобы ты действительно это имел в виду.

— Мне не кажется, что мы с этим справимся.

— Ещё как справимся. Скажи: «Мы с этим справимся».

— Не хочу этого говорить. Скажу — и всё сглажу.

Спайк взял Бенни за губы большим и двумя другими пальцами и мягко помассировал их, словно лепил нужные ему слова.