Юрген осел в кресле ещё глубже.

— Есть ещё одна штука, от которой ты наделаешь в штаны, если слишком долго о ней думать. В книгах и фильмах, когда есть лаборатория, полная монстров, или отель, полный убийственных призраков, или что угодно такое, всё всегда заканчивается огнём. Должно закончиться огнём — всё и все сгорают, чтобы угроза исчезла.

— Иногда место накрывают ядерным ударом, — сказал Бенни.

— Я бы предпочёл, чтобы меня накрыло ядерным ударом, чтобы я испарился в одно мгновение, — сказал Юрген, — чем медленно сгореть заживо.

— Нас не накроют ядерным ударом и не сожгут, — сказал Менгисту так, будто мог складывать судьбу под себя так же легко, как долларовые купюры. — По крайней мере, не в ближайшие день-два. Или даже три. Между тем моральный вопрос страданий Гэлсбери по-прежнему стоит перед нами. Мы должны думать об этом всю ночь и к завтрашнему дню прийти к плану действий.

Хотя Менгисту Гидада и был мудр не по годам, будущего он видеть не умел. Жестокое разрешение проблемы Прескотта Гэлсбери произошло позже той же ночью, уже после отбоя.

(Должен сказать вам: Спайк отмечает, что последние строки этой главы — пример сюжетного приёма под названием «предвосхищение», полезного для того, чтобы задать настроение и создать атмосферу тревожного ожидания. Спайк предлагает: если вы состоите в читательском клубе, имеет смысл обсудить это и сопоставить эти строки с репликами трёх ведьм в первом акте «Макбета»).

После того как Хэнди Дюрок, выражаясь образно, вывалил всю подноготную, его оставили на кухне в заколдованном состоянии — в объятиях Джилл Свифт, а она — в его объятиях, в классической позе для медленного танца. Единственным, что не вязалось с романтической сценой, были застывшие на их лицах выражения: на его — маска ужаса, на её — мучение ярости.

Спайк оглядел эту парочку и затем поправил правую руку Дюрока, переместив её с поясницы Джилл на её задницу — туда, где она и была, когда они раньше важничали и скользили по кухне.

— Как только они снова станут подвижными, выражения лиц изменятся. Его страх будет забыт, как и её ярость, и они снова попадут в такт этой невыносимой музыке, продолжая своё гротескное вертикальное соблазнение так, словно мы их и не прерывали. — Его передёрнуло.— В такие минуты, наблюдая экземпляры вроде этих, я особенно благодарен за то, что у крэггглов нет репродуктивных органов.

Ещё несколько минут назад Бенни и представить не мог, что настанет день, когда Джилл перестанет казаться ему идеальной упаковкой сплошной чудесности — такой, о которой тоскуют даже после того, как она так решительно тебя отвергла. Теперь один её вид заставлял его содрогаться, вызывал желание рассмеяться и — как ни странно — чуть-чуть поплакать о ней, причём всё одновременно.

Бенни и Харпер последовали за Спайком через дом и вышли наружу через сломанную парадную дверь. Когда они пересекали двор под яркой, хмурящейся луной, Хэнди и Джилл уже вернулись к танцу.

Приехав из Бока-Ратона, Флорида, в ящике, Спайк испытывал почти детский восторг от того, что ведёт Explorer.

— Нет ничего такого бодрящего, такого освобождающего, как вести по открытой дороге автомобиль на бензине. Через годы, когда все машины станут электрическими, когда десятки миллионов акров земной поверхности будут изуродованы карьерной добычей — ради колоссальных объёмов лития, кобальта, никеля и меди, необходимых для электромобилей, — когда тысячи новых свалок окажутся забиты батареями, которые нельзя переработать, и эти батареи начнут сочиться кошмарными токсинами в грунтовые воды, когда тысячи квадратных миль ветряков истребят сотни видов птиц с катастрофическими экологическими последствиями, я всё равно — всегда, всегда — буду помнить эту особенную, захватывающую ночь: как я вожу вас двоих туда-сюда в упрямой погоне за справедливостью, дружки по судьбе.

С заднего сиденья Харпер сказала:

— Меня странно проняло — и я действительно имею в виду странно.

К тому времени, как дружки по судьбе двинулись на юг и вглубь материка — из приокеанского Ньюпорт-Бич, собственно, к присоединённому району Ньюпорт-Кост, — Джилл и Хэнди, возможно, успели приостановить трение телами ровно настолько, чтобы выпить шампанского, а значит, наверняка заметили бы загадочную белку-оригами, которая когда-то была чугунной сковородой.

Как это любопытно, подумал Бенни: с одного дня на другой Джилл Свифт может превратиться из солнышка его жизни во всё более тусклую фигуру — едва ярче маломощной лампочки в ночнике для ванной из прессованного пластика, скажем, в виде миниатюрного старинного фонаря или сортирчика с полумесяцем, вырезанным в дверце. Не менее любопытно и то, что Харпер Харпер за тот же отрезок времени эволюционировала из милой, бойкой официантки в интересную женщину — всё ещё милую и бойкую, но при этом с острым умом, здравым суждением, храбростью первоклассного будущего частного детектива, с таинственными глубинами; с ней было ужасно весело говорить и на неё было приятно смотреть. Бенни не знал, означает ли стремительный подъём Харпер в его чувствах, что в свои двадцать три он наконец обретает более точное и зрелое понимание характера, личности и красоты, — или же он настолько поверхностен, что способен выбросить одну любовь, как использованный Kleenex, и тут же выдернуть новую из коробки. Ему хотелось думать, что в этой нескончаемой кризисной ситуации стресс событий лепит из него человека получше, но он знал: человеческое сердце лукаво превыше всего — эту истину он впервые прочёл на бумажке из печенья с предсказанием в двенадцать лет и сразу понял, что это и есть квинтэссенция мудрости. Ну что ж: будет ли у него будущее с Харпер Харпер, покажет только время — и, больше всего на свете, это будущее зависело от того, окажется ли он к концу этой ночи мёртв.

Пока Харпер занимала видное место на сцене в голове Бенни, другие важные вопросы толкались рядом с ней, требуя внимания, — в том числе выражение «дружки по судьбе», которое тревожило его с тех пор, как Спайк впервые его произнёс. Теперь, когда они направлялись к дому адвоката, имя которого им выдал Хэнди Дюрок, Бенни сказал:

— Спайк, а что будет, если я верну свою карьеру?

— Не «если». Никогда «если», — отчитал его великан. — Когда вернёшь. Крэггл-мышление не допускает возможности провала.

— Даже если объявится богадрил?

— Тогда всё может стать… грязным. Ужасно, ужасно грязным. Но ты всё равно вернёшь свою карьеру — или получишь что-то лучше.

С заднего сиденья Харпер спросила — как уже спрашивала раньше, по дороге к дому Хэнди Дюрока:

— А что такое богадрил?

— Долго обсуждать этих тварей — значит приманить одну из них к нам. Мы не хотим приманивать одну из них к нам. Обсуждение закрыто.

— Ладно, — сказал Бенни, — но что происходит потом, когда я верну карьеру или что-то лучше?

— Не думай, что дальше будет «жили они долго и счастливо», сплошное вино и розы до конца дней.

— В этой фантазии меня разубедили давным-давно.

— Ты будешь счастлив какое-то время, очень счастлив, а потом на тебя обрушатся злонамеренные силы.

— Опять они.

— А вот что нового: эти люди, выступающие против тебя, — не обычные злонамеренные силы. Они организованы. Они остаются анонимными, но при этом выпускают информационный бюллетень, который могут читать только те, у кого имплантирован идентификационный чип; проводят банкет с вручением наград; и дважды в год встречаются лично, в условиях строжайшей секретности. Весной — в Антверпене, осенью — в Аспене. У них много целей, не только ты. У них достаточно ресурсов, чтобы мучить тысячи таких, как ты. Время от времени нам придётся принимать контрмеры и снова приводить твою жизнь в порядок.

Бенни не сомневался в Спайке и не пал духом от того, что узнал: несчастья, преследовавшие его всю жизнь, больше не были делом рук случайных тёмных сил — их проектировали и осуществляли заговорщики, могущественные люди. Хотя он был убеждённым оптимистом, чего-то подобного он, так или иначе, ожидал — рано или поздно.