Оценка Юргена Спира у Бенни за неполный час изменилась радикально.

— В столовой, когда дают мясо… что, если я прижму его вилкой и буду пристально на него смотреть, а потом спокойно буду тыкать его ножом раз сорок-пятьдесят вместо того, чтобы резать, тыкать так сильно, что иногда ломаю тарелку?

Улыбнувшись, Юрген сказал:

— Для начала сойдёт.

После видений, вызванных резным и раскрашенным гробом, ожидая Толстяка Боба Джерико, Бенни мерил шагами гостиную и передний холл, сжимая в руке клюшку для гольфа. Устояв перед соблазном купить пистолет, оставив в гараже маленький баллончик с перцовым спреем и почувствовав себя идиотом, когда ходил по дому с деревянной скалкой — как обиженная жена, которая ждёт, когда её гуляка-муж вернётся домой с виски в дыхании и помадой на воротнике, — он решил, что девятка-айрон всё же лучше оружие, чем кухонная штуковина, которой раскатывают тесто для пирогов. Более изысканная версия дубины пещерного человека — она заставляла его чувствовать себя и, без сомнения, выглядеть куда опаснее.

Когда раздался звонок, он так обрадовался, что даже не задумался: а вдруг на пороге — та самая угроза, из-за которой он и позвал Толстяка Боба. Он откинул засов и распахнул дверь.

Молодая женщина перед ним выглядела так, будто сошла с рекламы карибского круиза. Бледно-жёлтые кеды с белыми шнурками. Бледно-жёлтые джинсы, а вместо ремня — электрически-синий шарф. Жёлтая шёлковая блузка с белыми пуговицами. Из-под розовой бейсболки свисал хвостик, а на козырьке красовалось одно слово ослепительно-синего цвета с восклицательным знаком: «ГЛАДКО!» Вместо ожерелья из крошечных поросят, танцующих у неё на шее, она носила серебряную цепочку с эмалевым кулоном: морда золотистого ретривера ухмылялась и подмигивала одним глазом. В руке у неё была белая соломенная сумочка.

— «У Папы Медведя», — сказал Бенни, назвав ресторан, где встретил её вчера утром.

— Мистер «Пиво на завтрак».

— Харпер.

— Бенджамин.

— Большинство зовут меня Бенни. Ты что здесь делаешь?

— Боб прислал.

— Толстяк Боб?

— Я отказываюсь его так называть.

— Он хочет, чтобы его так называли.

— Он так говорит. Ты меня впустишь?

— Да. Конечно. — Он отступил в сторону.

В прихожей Харпер кивнула на девятку-айрон в руке Бенни.

— Какой у этого дома пар? Судя по размерам, я бы сказала: гольф-поле на девять комнат.

— У меня нет пистолета.

— Шутка не настолько плохая, чтобы за неё в меня стрелять.

— Где Толстяк Боб? — спросил он, закрывая входную дверь.

— Мистер Джерико захотел остановиться за едой на вынос, чтобы поесть за рулём. — Она прошла в гостиную. — Прямо сверкает чистотой.

— Люблю, когда чисто.

— Я тоже. Всё такое современное, глянцевое.

— Мне нравится современное. Гладкое, обтекаемое, минималистичное.

— Жить тут невозможно, — заявила она.

— Прости?

— Извиняться не нужно. Просто ты, когда всё это покупал, не знал, что творишь.

— Я знаю, что мне нравится. На вкус и цвет.

— Ты вообще здесь сидишь? — спросила она.

— А зачем мне здесь сидеть?

— Вот именно. Сидеть тут было бы примерно так же удобно, как в приёмной у стоматолога.

— Кто вообще сидит в любой гостиной? — сказал он. — Люди сидят в своих семейных комнатах.

— Тогда зачем нужна гостиная?

Бенни полез в свою риелторскую хрестоматию убедительных ответов, но там нашлось только одно:

— Ну… у домов всегда были гостиные.

— Вид классный, — сказала она. — Нравится, как ты поставил океан именно туда, куда надо.

Бенни не понимал, что и думать: она с ним играет или просто слегка не в себе.

— Ты и Толстяк Боб… вы что, вместе?

— Мне двадцать один. Боб годится мне в отцы — и даже с запасом.

— Здесь такое не редкость.

— Я люблю Боба так же, как ты любишь любимого дядюшку. Я с ним работаю.

— Ты частный детектив?

— Нет. Пока нет. Может, когда-нибудь, если быть официанткой перестанет быть увлекательным. А сейчас с Бобом — это и про разницу поколений, и про пол. Он считает полезным взгляд молодой женщины во многих делах, и он очень щедрый.

— Но ты же всё равно работаешь официанткой.

— Смена с завтрака до обеда. Ещё у меня маленький приработок: вяжу собакам свитера на заказ. Мне нравится быть занятой. Я не могу спать больше четырёх часов за ночь. Никогда не могла, насколько помню. Остаётся огромный день, который надо чем-то заполнить. Что ты сделал со своими волосами?

— Ничего.

— Вот и я так подумала.

— Я даже не знаю твоей фамилии, — сказал Бенни, следуя за ней в столовую.

— Харпер, — сказала она.

— А тогда я не знаю твоего имени.

— Харпер.

— Харпер Харпер? Зачем родители так с тобой?

— Я с ними об этом не говорила. Все ошибаются. Они такие славные люди, очень добрые. Я никогда не хочу их расстраивать. Твоя столовая приветлива, как морг.

— Мне нравится минимализм.

— А гости, поужинав раз, возвращаются сюда ещё хоть раз?

— Я не устраиваю ужинов. Я вожу людей в рестораны.

— А-а. Тогда, может, стоит переделать столовую во вторую гостиную.

— На кухне бардак, — предупредил он, когда она протиснулась в распашную дверь.

Под её кедами захрустели солёные крекеры. Она оглядела пустые пакеты из-под молока и коробки из-под крекеров, перевёрнутые банки с джемом, подтекающую бутылку-шприц с шоколадным сиропом, ломтик пиццы, приклеенный сыром к дверце шкафа.

— Если сюда никто не приходит на ужин, с кем же ты устраивал пищевую войну?

— Пока меня не было, когда я вышел прогуляться, это устроил какой-то чужак. Обчистил холодильник и шкафы, что-то сожрал, другое раскидал. Из-за этого я и звонил Толстяку Бобу.

— Боб.

— Да. Вчера и сегодня всё пошло каблуи — и я имею в виду, вообще всё. И как-то это должно быть частью того же самого.

— Каблуи.

— Да. Думаю, то, что это сделало, сейчас в гараже.

— То?

— Поэтому я и таскаю клюшку. Сколько ещё Толстяк Боб будет ехать?

— Боб.

— Да. То, что это сделало, скорее всего, снова в своей коробке, хотя, по-моему, там не останется. Я подпёр дверь стулом, но это как-то… жалко.

Харпер Харпер наклонила голову и посмотрела на него с озадаченно-насмешливым выражением.

— Нарушитель в коробке в гараже?

— Что-то вроде гроба. Он пришёл в ящике. Я открыл ящик. Сначала гроб — если это гроб — был таким обтекаемым стальным контейнером, очень минималистичным; тебе бы не понравилось. А потом его вырезали, раскрасили и… стало странно. Полковник Клеркенуэлл отправил его из Бока-Ратона. Сказал, что бояться нечего. Может, я сужу предвзято, но я думаю, полковник — лжец. Тут происходит что-то необычайное, может, сверхъестественное. Звучит безумно. Но если ты думаешь, что я безумен, — ты ошибаешься.

— Ты не сумасшедший, — сказала она.

— Спасибо.

— Я сумасшедших сразу вижу. Ты просто на нервах.

— Очень. Я потерял работу, люди больше не перезванивают, а моя девушка ушла от меня.

Харпер поставила сумочку на одну из немногих чистых столешниц.

— Всё это — одно сплошное бла.

— Это что?

— Бла. Жизнь швыряет в нас кучу бла, а наша ошибка — принимать это всерьёз.

— Ни работы, ни перспектив, ни девушки. Я воспринимаю это всерьёз.

— Видишь? Ошибка. Ты найдёшь другую работу — и она будет лучше прежней, — и появится новая девушка. Знаешь, что на самом деле тебя напрягает?

— А гроб в гараже и то, что может быть внутри, ты не помнишь?

— Бла. Может, там вообще ничего нет.

Она широко развела руки, показывая на состояние кухни.

— По-настоящему тебя напрягает этот бардак. Если мы его вместе разберём, тебе станет куда легче.

— А Толстяк Боб?

— Боб. Это не тот бардак, который Боб убирает.

— Но бардак — улика. Разве не улика?