Бенни и Харпер проводили детектива в постирочную; там он настоял, чтобы они оставались на кухне. Они смотрели, как он проходит через небольшую комнату. Он убрал прямой деревянный стул, которым Бенни подпёр дверь в гараж, и замер, прислушиваясь. Затем открыл дверь, быстро переступил порог и исчез в том пространстве, где Бенни раньше оставил включённый свет. Дверь за ним закрылась.

Здесь, на пороге постирочной, в воздухе слабо пахло стиральным порошком, отбеливателем и кондиционером для белья. Тёплый свет падал на две глянцево-белые стиральные машины с поднятыми крышками и на две глянцево-белые сушилки.

Бенни сказал:

— Толстяк Боб отличный парень.

— Боб, — сказала Харпер.

— Да. Его ничем не напугаешь.

— Это не совсем здорово, — сказала Харпер.

— Я хочу сказать, он смелый.

— Люди говорят, он весь в отца.

— Толстяк Джим.

— Джим, — поправила Харпер.

Несколько секунд, показавшихся несколькими минутами, они оба молчали. Из гаража не доносилось ни звука.

Держа клюшку для гольфа обеими руками и уперев её головку в пол между ногами, будто готовясь сделать решающий патт, Бенни спросил:

— У тебя нет пистолета?

— В этом штате трудно получить разрешение на скрытое ношение, если только ты не преступник; тогда оно у тебя как бы есть — неофициально. Когда я получу лицензию частного детектива, я вооружусь.

— Я как риэлтор никогда не думал, что мне понадобится огнестрел. Наверное, то же самое и для официантки.

— Даже работа официанткой нынче жутковата. Дважды людей, ужинавших на террасе «У Папы Медведя», грабили массово — вооружённые парни.

— Я не знал.

— Ресторан это не рекламирует. На еду и напитки спрос больше, чем на ужас.

— Может, нам стоит пойти посмотреть, что там происходит? — предложил Бенни.

— Когда Боб говорит сидеть тихо, ты сидишь тихо.

Следующие несколько секунд показались тридцатью минутами, и Бенни нарушил молчание:

— Ты назвала меня бойфрендом.

— Я?

— Раньше ты сказала: «Не включай тут Зигмунда, бойфренд».

— В таком контексте бойфренд — это как приятель или дружище. Ничего не значит.

— Я так и думал. Я не думал, что это что-то значит. Я не думал, что это намёк на подсознательное влечение.

— Никакого подсознательного влечения, о котором мне было бы известно, нет, — заверила она.

— Но тогда ты бы о нём и не знала.

— О чём?

— О подсознательном влечении, потому что оно подсознательное.

— Думаю, ты такой потому, что очень напряжён.

— Вот именно, — сказал Бенни.

— Очень надеюсь, что ты не такой, когда не на нервах.

— Я совсем не такой. Ты просто застала меня в один из худших дней моей жизни.

— В один из? Ну да, есть ещё день, когда на твоих глазах застрелили отца.

— Нет, это даже не в счёт. Как думаешь, сколько ещё нам тут стоять, прежде чем придётся идти в гараж?

Она взглянула на наручные часы.

— Ещё две минуты. Может, три.

Скрученный туже, чем пружина в часах Харпер Харпер, Бенни ожидал, что из двери из гаража вырвется что-то ужасающее, зрелище ещё хуже того, что он увидел на третью ночь в Академии Брайарбуш, в лаборатории Кэтрин Бэйнберри-Смит.

(Драматург Юджин О’Нил сказал: «Прошлое — это настоящее. И будущее тоже. Мы все пытаемся выпутаться из этого ложью, но жизнь не позволит». Бенни сейчас там, где он есть, потому что побывал там, где был. Жаль, что он попал в Академию Брайарбуш: мне это место кажется почти невыносимо жутким. С другой стороны, мне нравится человек, которого из него сделали эти переживания. Хорошо знать, что в Брайарбуше его не разорвали на куски, но, конечно, завтра его могут разорвать на куски. Как и любого из нас).

Прежний сосед Юргена Спира по комнате, Прескотт Гэлсбери — у которого посинели полулуния на ногтях, потому что он поглощал огромные количества муравьиной кислоты, съедая муравьёв чуть ли не горстями, — якобы был исключён из Академии Брайарбуш и отправлен домой больше пяти недель назад.

В гостевом кресле в комнате общежития, где жили Юрген Спир и Бенни Кэтспо, положив локти на подлокотники и сложив руки на груди, как Йода, Менгисту Гидада заявил:

— Это всё вопиющая ложь. Прескотт из такой семьи беспощадных сверхдостигаторов, что, будь он исключён из Брайарбуша, родители не позволили бы ему вернуться домой: они либо упекли бы его в психиатрическую клинику, либо отправили доживать век в монастырь, построенный монахами-пиролатрами.

Научившись у соседа по комнате, как добиться максимальной драматичности с помощью регулируемой лампы для чтения — приёма, который Юрген называл «запугиванием светом», — Бенни сел так, что наполовину был в мрачном бронзовом свете, наполовину в полумраке: один глаз — весь в отражении, другой — прикрыт тенью.

— Что такое «пиролатр»? — спросил он.

— Поклонник огня, — ответил Юрген из переплетения света и тени, куда более искусного, чем у Бенни.

— И правда бывают монастыри монахов-пиролатров?

— Когда речь идёт о человеческом поведении, — сказал Менгисту, — если вы можете представить, что люди делают что-то глупое или опасное, значит, где-то есть люди, которые это делают. Часто — очень образованные люди.

Юрген сказал:

— Мы называем это законом Гидады-Спира о бессмысленных человеческих проступках.

Менгисту, обитатель Дома Фелтхаммер, был почти пятнадцатилетним — на год старше Юргена Спира и на два года старше Бенни Кэтспо, — но выглядел моложе, потому что был очень худым, с крупной головой и огромными, выразительными глазами, как у персонажей японского аниме или некоторых мультфильмов Pixar. Его считали самым умным мальчиком в Брайарбуше — и потому ему завидовали и его ненавидели девяносто пять процентов одноклассников, которые боялись, что он станет президентом Соединённых Штатов раньше них.

Менгисту был также, по словам Юргена Спира, одним из немногих здравомыслящих среди учеников и преподавателей. Они встречались каждый вечер в часы общения после ужина, и к этой третьей ночи заключения Бенни Менгисту и Юрген были единственными людьми в Брайарбуше, на чью вменяемость он поставил бы доллар, если бы спор был об этом.

Более того, оба мальчика были добрыми. Хотя Бенни было всего тринадцать, он уже начал ценить доброту не меньше, чем честность и чистоту. Однако он начал подозревать, что, придерживаясь первых двух принципов, делает из себя мишень и изгоя.

Раньше, когда Бенни высказал это опасение, Менгисту согласился:

— Да, думаю, это верно, если мы говорим о нынешнем правящем классе и об учреждениях, которые готовят его управлять всем. За последние тридцать лет они подвели страну — и большую часть мира — к краю гибели. Вместо того чтобы признать ошибки, они берут на прицел тех, кто осмеливается заметить их некомпетентность. Чем добрее ты остаёшься, когда с ними не согласен, тем более жестокими они бывают с тобой.

— Но я не хочу быть злым, — сказал Бенни.

— Злость не ведёт к счастью, — сказал Менгисту. — Нужно сделать то, что намерены сделать мы с Юргеном.

— Мы намерены, — сказал Юрген, — вытерпеть до совершеннолетия, а потом выйти из правящего класса, жить среди людей, которые не хотят власти над другими, которые не считают, будто по праву рождения или образования им позволено управлять всеми вокруг.

— Может показаться, что главная проблема — пережить Брайарбуш и не измениться, — сказал Менгисту. — Но это не так.

— Главная проблема, — согласился Юрген, — в том, что наши семьи сделают с нами через несколько лет, когда мы попробуем уйти.

Лёгкий, музыкальный голос Менгисту потяжелел.

— Мы хотим не закончить в монастыре, построенном монахами-пиролатрами, или в чём-то равноценном.