— Джентльмены, я сижу здесь, наслаждаюсь рутбиром и с удовольствием предвкушаю ваш приход. — Голос Терона был столь же приятен, сколь отталкивающим было его лицо. — Прошу, присядьте со мной и давайте уладим это недоразумение. Входите, мистер Кэтспо, входите. Возможно, господа тоже хотят рутбира.

Бенни остался в дверях, оглядывая гостиную и притворяясь, будто ошеломлён великолепием этого места.

— Какая комната. Какой дом. Какая ночь, чтобы её запомнить.

Если бы он вошёл в комнату до того, как Харпер вернётся с гигантским белым кроликом, он, вероятно, умер бы скорее рано, чем поздно; умереть было бы несправедливо по отношению к его личному крэгглу, у которого тогда процент неудач приблизился бы не к семи, а к десяти.

Спайк стоял сбоку от кресла Терона и смотрел на него сверху вниз, как на мерзость, выползшую из канализационной решётки.

Глядя на гиганта снизу вверх, Терон изобразил улыбку — щель на сдувающемся пляжном мяче.

— И как вас зовут, сэр?

— Спайк.

— Мистер Спайк, могу я спросить, каково ваше положение по отношению к мистеру Кэтспо?

— Нет.

— Он мой дизайнер интерьеров, — сказал Бенни. — Я не умею сочетать цвета, поэтому у меня дома всё в основном сводится к белому, белому, белому. Не считая пятен от вина и еды, которые не оттираются. Я наконец вынужден признать, что таланта к декору у меня нет. И с женщинами я тоже ошибался. В наших отношениях Джилл была ножом для стейка, а я — десертной ложечкой, как и говорил Толстяк Боб. Боб. Как и говорил Боб.

Где Харпер Харпер?

На втором этаже Палаццо дель Конильо обнаружилось ошеломляющее количество комнат в трёх крыльях. Элегантно обставленные гостевые спальни, каждая со своей ванной. Макет железной дороги с, казалось, целой милей путей, вившихся через миниатюрные деревушки, горы и долины, уходивших в туннели и перебегавших по мостам. Игровой зал с двадцатью пинбольными автоматами.

Она рывком распахнула дверь в спальню-гостиную, где по телевизору шло игровое шоу. Женщина лет пятидесяти с небольшим, в халате и домашних туфлях, испуганно вскочила с кресла; лёд звякнул в стакане виски у неё в правой руке. Судя по тому, что эта комната была меньше и обставлена скромнее других, Харпер заключила, что попала в крыло прислуги.

— Ты кто? — спросила женщина.

— Твой худший кошмар, — сказала Харпер и в ту же секунду поняла, что прозвучало это нелепо.

— Милая, мой худший кошмар не разгуливает весь в жёлтом, в розовой бейсболке и с хвостиком.

— Не вздумай со мной шутить. Только попробуй. Я ищу Арабеллу. Я её забираю.

— Похитительница? О, это прелестно. Это восхитительно. Он заплатит миллион. Десять заплатит!

— Я не спрашиваю совета насчёт выкупа. — Харпер решила перейти на жёсткий нуарный тон. — Если не хочешь, чтобы тебе перерезали горло, скажи мне, где найти Арабеллу!

— Милая, ты же понимаешь, что Арабелла — крольчиха.

— Да, я в курсе. Большая, белая, пушистая, любит морковку.

— Здесь, в крыле прислуги, её ни у кого из нас не будет.

— Ага! Крыло прислуги, — сказала Харпер, довольная тем, что её дедуктивные способности оказались лучше, чем умение говорить по-крутому.

— Арабелла будет у зверя, — сказала женщина.

— Зверя? Какого ещё зверя?

— Терона.

— Вы называете своего хозяина зверем?

— Он дерьмо. Мы все так считаем.

— Тогда зачем на него работать?

Женщина подмигнула.

— Соцпакет.

— Обкрадываете его подчистую, да?

— Стараемся как можем. Меня зовут Таня.

Харпер показала ей два больших пальца.

— Слушай, Таня, крольчиха не с ним. Она в его спальне. Можешь показать, где его спальня? Я не всерьёз говорила про перерезанное горло. Я никому не стала бы резать горло. Я бы даже не знала, как это делается. Только всё испортила бы.

Таня поставила стакан с виски.

— Нам велели сегодня сидеть по комнатам. Да к чёрту это. Пошли, сестра.

Главная спальня была чуть меньше гаража на шесть машин, но куда менее простой. Кроме обычной мебели, там было, наверное, с сотню плюшевых кроликов самых разных размеров, всех цветов радуги.

Когда Таня позвала: «Белла», — большая белая крольчиха с огромными ушами выскочила — туп, туп, туп — словно из ванной или из гардеробной и с воодушевлением пересекла спальню. Женщина подняла Арабеллу с пола.

— Нельзя её ненавидеть только потому, что это дерьмо её обожает. Она просто комочек радости.

Она уже хотела передать крольчиху Харпер, но заколебалась.

— Можешь держать её ради выкупа, но и волоска не тронь на этой зайчихе.

— Не трону. Никогда бы не тронула. Она такая милая.

— Если причинишь ей вред, я тебя найду. Я тебе горло перережу. И уж поверь, я-то умею.

Крольчиха дёрнула носом и позволила Харпер укачать её на руках, как младенца, глядя на неё своими выразительными карими глазами. Длинные уши были нежно-розовыми изнутри и поворачивались то влево, то вправо, словно радарные тарелки, ловящие сигнал.

— Она как гигантский пушистый маршмеллоу.

— Она сильная. Может лягнуть, но не станет. Ты ей понравилась.

Пока Таня возвращалась к себе, Харпер поспешила вниз, на первый этаж, с Арабеллой на руках.

Бенни стоял на пороге гостиной. Когда она подошла, он повернул голову. Крольчиха вызвала у него мягкую улыбку — а может быть, дело было в виде крольчихи и Харпер вместе, и именно это сочетание его порадовало даже сейчас, когда они собирались рисковать жизнью. Ей хотелось думать, что верно второе: что и она, а не только пушистая белая крольчиха, способна поднять ему дух, даже когда над всеми ними нависла перспектива смерти. Это было почти сентиментальное, девчачье желание из средней школы, и Харпер казалось, что она оставила подобные порывы в прошлом ещё в тринадцать лет. Плохие мальчики ей никогда не нравились; тем не менее она с удивлением обнаружила, что доброта — в той мере, в какой ею обладал Бенни, — так её притягивает. За один вечер сердце, похоже, взяло верх над рассудком и, сместив мечту стать частным детективом на второе место в списке её устремлений, поставило на первое романтику.

Бенни вошёл в комнату, и Харпер двинулась следом почти вплотную. Она увидела Спайка, стоявшего футах в шести от кресла и глядевшего сверху вниз на существо настолько обвислое, бородавчатое и морщинистое, что оно могло бы сойти за какой-то гриб, если бы не было одето, как казалось, в рубашку Prada, брюки Giorgio Armani и лоферы с кисточками от Salvatore Ferragamo. Это был один из тех людей, у которых с возрастом уши становятся всё больше или уродуются, так что теперь они свисали по обе стороны головы, как комья неудобоваримого хряща, которые выкашлял хищник-мясоед. По мере того как уши колоссализировались с годами, губы, казалось, усохли и почти утратили упругость, так что рот больше напоминал отверстие на конце шланга от пылесоса. Под ним складками ниспадали подбородки, похожие на небольшую стопку оладий, причём каждый был чуть сдвинут относительно предыдущего. При бесчисленных складках на лице Ф. Аптона утреннее бритьё, должно быть, было труднее, чем уход за шарпеем.

Харпер вспомнила то, что говорили ей родители: как ты живёшь, такое лицо со временем и заслужишь; если считаешь себя выше других, если не способен жить сам и давать жить другим, если из-за твоего высокомерия в тебе постоянно кипят злость и обида оттого, что окружающие с тобой не согласны, — с возрастом твоё лицо выдаст порчу твоей души. Чтобы заслужить то лицо, какое у Аптона Терона было теперь, он, должно быть, приходил в ярость с самого младенчества.

Хотя дерзость Кэтспо и его грузного приятеля, похожего на профессионального рестлера с какого-нибудь дешёвого кабельного канала, раздражала его, Ф. Аптон Терон пребывал в превосходном и бесстрашном расположении духа. Во-первых, он контролировал ситуацию. Сделав себе инъекцию антитоксина, он стал невосприимчив к нервно-паралитическому газу, которым собирался покончить с этими глупцами, как только получит от них нужные сведения.