— Ладно. Хорошо. Давай.

В то самое мгновение, как заклятие было снято, и по кухне загрохотало эхо выстрела, Бенни рванул Харпер в сторону — не потому, что боялся первой пули, а потому, что ждал второго выстрела, едва первый покинет ствол. Почти одновременно — различить было невозможно — за его спиной разлетелись стеклянные вставки дверцы шкафа: это была вторая пуля; и в то же мгновение он увидел, как лицо Ллевеллин Урнфилд словно схлопнулось внутрь, когда она вместе с барным стулом опрокинулась назад и исчезла из виду.

Харпер пошатнулась, но удержалась на ногах.

— Что за чертовщина?

Последняя зелёная цифра на табло часов духовки сменилась новой. Время идёт дальше.

Всё ещё сидя на своём барном стуле, дрожащая уиппетка издала тонкий звук ужаса. Жизнь продолжается.

В выражении Спайка была понимающая сострадательность, в которой нежность жалости соединялась с достоинством сочувствия и деятельной природой милосердия. Он показал Бенни один поднятый большой палец.

Хотя у Бенни трепыхнулся желудок, сердце колотилось тяжело и гулко, а зрение расплывалось, он ответил Спайку двумя поднятыми большими пальцами.

Поправляя свою розовую кепку, Харпер сказала:

— Эй, введите меня в курс дела. Почему не я, а она? Что с ней случилось?

Подхватив испуганную уиппетку со стула и прижав её одной рукой к груди, чтобы успокоить, Спайк сказал:

— Она сама в себя выстрелила. Ллевеллин Урнфилд всю жизнь стреляла в саму себя.

Когда дело касалось библейских материй, Бенни не знал, воспринимает ли он Апокалипсис всерьёз, но знал, что в этой книге говорится: в Последние Дни дьявол сойдёт вниз на землю в великой ярости, а не поднимется на неё снизу. Теперь же над Брайарбушем небеса наливались всё большей тьмой и злобой, словно над головой вздымались глубины ада и, когда разразится буря, с неба польётся не дождь, а кровь — или хлынет чума скорпионов.

Во внутреннем дворе брат Солнышко, будто светясь в своих белых облачениях, хотя день всё мрачнел, поднял посох, потряс им в сторону неба и снова выкрикнул: «Fulgur Prohibeo!»

— Это ещё что такое? — спросил Бенни.

— Я запрещаю молнии бить в нас, — ответил папа Церкви Земли.

— А. Хорошо. Спасибо.

Брат Солнышко описал посохом дугу и сказал:

— Время от времени они здесь появляются. Не во всей своей полноте, а лишь в виде проекций.

— Кто появляется?

— Те, кто населяет Брайарбуш, но не являются призраками.

— А кто они, если не призраки?

— Я думаю, директриса чуть было не открыла им путь из их мира — не путешествием на кораблях, которое заняло бы сотни или даже тысячи лет, а куда более быстрым способом перемещения. Ты можешь назвать это вратами, хотя это и не врата, и я на твоём месте не стал бы говорить «врата», потому что образованные люди могут тебя высмеять, а быть осмеянным — штука болезненная, уж ты-то это, я уверен, знаешь слишком хорошо. Это скорее червоточина, чем врата. Не червоточина, прорытая червями, разумеется. Это ещё нелепее, чем называть её вратами. В данном случае червоточина — гипотетическая структура пространства-времени, соединяющая две точки, разделённые колоссальным расстоянием в пространстве и времени. Можешь думать о ней как о тоннеле сквозь пространство-время, хотя и это слишком упрощённо. Я бы и этого не произносил вслух на твоём месте, чтобы снова не выставить себя дураком. Я полагаю, червоточину нужно было открыть с нашего конца — между Землёй и какой-то мерзкой планетой, вращающейся вокруг Регула, — но миссис Бэйнберри-Смит взорвала себя раньше, чем сумела довести дело до настоящего прорыва. Я видел их! Время от времени они проявляются, как духи на спиритическом сеансе, как смутные кошмары, будто заглядывают в тот или иной угол Академии Брайарбуш с дальней стороны зазеркалья, жаждут оказаться здесь, но не могут пройти через незавершённый портал: их не пускает последняя мембрана. Эта мембрана, эта линза, мутна. Регулонов нельзя увидеть во всей полноте их чудовищности. И слава Богу! И того, что можно увидеть, хватило бы, чтобы свести меня с ума, если бы я уже не был функционально безумен. Я часто их видел! Даже сквозь тусклое стекло они отвратительны сверх всякого воображения.

— Это настораживает, — сказал Бенни.

— «Настораживает»? — переспросил брат Солнышко. — «Настораживает»? Это ты сейчас сказал? Я не ослышался? «Настораживает»?

Жизнь Бенни уже восемнадцать лет была похожа на тёмный карнавал, в котором кружились чудаки, психопаты, уроды, социопаты и безумцы — среди них Большой Эл, бабушка Козима, Мордред Меррик, Багбой и Кэтрин Бэйнберри-Смит. Ни один из них не находился в безопасных световых годах от него и не был отгорожен непробиваемой мембраной. Все они были совсем рядом, вплотную. Он их пережил. До сих пор он пережил и собственную мать, которая, возможно, сама зарезала своего отчима в переулке в Каире, Египет, а может, наняла для этого кого-то вроде шофёра Омара. После всего этого Бенни просто не мог слишком уж взволноваться из-за злых пришельцев, которые скрежетали жвалами и топали восемью когтистыми лапами от досады, потому что не могли открыть врата, которые не врата, пройти по тоннелю, который не тоннель, и завоевать Землю.

И всё же, чтобы умиротворить брата Солнышко, он сделал уступку.

— Это тревожно, — сказал он. — Очень тревожно.

— «Тревожно»? — священнослужитель выглядел потрясённым. — «Очень тревожно»? Да это, мать твою, просто ужас как страшно! По-твоему, мои волосы были седыми, когда я приехал в Брайарбуш? Ничего подобного! Я был функционально безумен, но волосы у меня были каштановые и прекрасные. Что с тобой не так? Ты несерьёзный человек. Вон отсюда со своим «настораживает». — В далеко не христианском духе брат Солнышко потряс посохом в сторону Бенни. — Вон отсюда со своим «очень тревожно», желторотый дурак. Вон! Иди продавай то, что обычно продают тупицы без всякой квалификации, чтобы как-то зарабатывать на жизнь. Иди продавай подержанные машины или абонементы в спортзал, пока Земля в любую минуту может сорваться в инопланетный Армагеддон. Иди продавай ботинки, продавай душу, продавай младенцам оружие, продавай недвижимость, на которой чудовища с другой планеты смогут строить свои ульи. Вон, вон, вон!

И Бенни убрался.

Самая тёмная жила в небе лопнула, и из неё хлынул яростный свет — снова, снова и снова. С каждой такой вспышкой рождались резкие тени, и та, что была похожа на Бенни, раз за разом пыталась отпрыгнуть от него, словно он её опозорил. Он побежал к своей Honda, а гром обрушивался на гору с такой силой, что от него вибрировали сами волокна его костей.

Когда Бенни сел за руль и завёл двигатель, дождь уже лил стеной. Он включил дворники, фары, перевёл машину на ход и уехал из Брайарбуша — чтобы никогда туда не возвращаться.

По дороге на юг, к своему мотелю в одном из пригородов Лос-Анджелеса, когда впереди было ещё много часов пути, ему не хотелось предаваться воспоминаниям о Юргене Спире и Менгисту Гидаде и тем самым оплакивать их; он предпочитал делать вид, будто они где-то живы. Вместо этого он перебирал в памяти множество других эпизодов своей странной и богатой на события жизни, пока, уже к югу от Сан-Франциско, не начал думать о будущем. Поскольку у него был капитал, продавать душу ему не требовалось — а против такой сделки он и без того возражал по принципиальным соображениям. Даже если бы у младенцев были деньги и желание покупать оружие, он всё равно не стал бы продавать огнестрел детям. Не собирался он и иметь дело с чудовищами, строящими ульи, если бы тем когда-нибудь всё же удалось открыть эти свои врата-тоннель-штуковину между планетами. А вот мысль продавать хорошие дома хорошим людям — места, где они могли бы растить семьи, жить в безопасности и быть счастливыми в мире, где безопасности и счастья так не хватает, — казалась ему привлекательной.