Ей было за пятьдесят, и она была почти так же тонка, как номер Vogue; светлые волосы до плеч были уложены без чёлки и такими прямыми, будто она спала, подвесившись за них к потолочному крюку. В молодости она, должно быть, была суровой красавицей с налётом мистики. Теперь, с безупречной кожей и точёными чертами лица, она всё ещё была хороша собой, хотя и холодной, жёсткой красотой.

— Аптон сообщил мне, что произошло с Оливером Ламбертом на его последнем дурно задуманном празднестве излишеств. Аптон ожидал, что вы, мистер Кэтспо, явитесь к нему в обществе этой пёстрой маленькой инфантильности. С тех пор я о нём ничего не слышала, но, судя по всему, вы всё же навестили его и каким-то образом получили от него моё имя.

— Он умер, — сказал Спайк.

— Я к вам не обращалась, — сказала Урнфилд. — У вас достанет вежливости подождать, пока я это сделаю.

— Мы не убивали мистера Терона, — сказал Бенни. — Технически. Он умер от сердечного приступа. А его крольчиху мы забрали себе. Она в машине.

— Прошу вас, слушайте меня внимательно, мистер Кэтспо. Если Аптон и впрямь мёртв, это доставляет определённое неудобство нашему движению. Однако я ни в малейшей степени не испытываю душевного волнения из-за смерти девяностолетнего мужчины, который, разделяя мои взгляды на переустройство общества, во всём прочем был отвратителен и внешне, и по своим привычкам. Мне также безразлично, как именно он умер — от сердечного приступа или от удара топором по голове. Что же до его крольчихи, её дальнейшей судьбы и её нынешнего местонахождения, то, по моему опыту, в искусстве утомительного разговора вам нет равных. Если вы намерены и дальше вбрасывать бесконечные несущественные подробности, растягивая эту встречу сверх всякого разумного предела, я буду крайне недовольна. Вы меня понимаете?

— Да, мэм.

— Надеюсь, вы простите меня, мистер Кэтспо, если я не слишком верю в вашу способность понимать вообще что бы то ни было. Итак, как вам кажется, что именно из сказанного мною вы поняли?

— Вы тут главная на этой встрече… на этой стычке, сходке, как её ни назови… и нам нельзя говорить, пока к нам не обратятся.

— И?

— И… э-э…

Внешне она ничуть не походила на бабушку Козиму, но Бенни бы не удивился, если бы выяснилось, что при рождении их сшили вместе, а вскоре после этого хирургически разделили.

— Ну, думаю, отвечать нам полагается по существу и кратко.

Её приподнятые брови выразили то же, что в письменном ответе выразили бы два восклицательных знака.

— То, что находится у вас между ушами, по природе своей газообразно, но хотя бы обеспечивает минимальную функциональность.

— Я знаю, что значит «инфантильность», — сказала Харпер. — Это существительное от слова тощий. Вы только что назвали меня ребячливой, незрелой и пустой.

Ллевеллин Урнфилд улыбнулась так, что этой улыбкой можно было бы перерезать сонную артерию.

— Я понимаю, что в государственной школе учатся немногому, особенно когда учебный день прерывается тренировками чирлидеров и грёзами о совокуплении с футбольной командой. Поэтому я могу лишь приветствовать то, что после своего прискорбного недообразования вы всё же взялись улучшать словарный запас. Однако советую вам помнить: за моей спиной лучшая школа для юных леди, затем дипломы двух превосходных университетов, а моя семья из поколения в поколение владеет огромным состоянием, так что я могу либо разгромить вас в поединке умов, либо приказать вас убить — и остаться безнаказанной. Настоятельно рекомендую вам прислушаться к моему совету, данному мистеру Кэтспо.

Бенни почти ожидал, что Харпер сейчас перемахнёт через кухонный остров и сшибёт Ллевеллин Урнфилд с барного стула. Разумеется, ничего подобного она не сделала, и даже своим газообразным мозгом Бенни мог понять почему Харпер сдержалась. Урнфилд держалась с такой уверенностью в своей власти над людьми, что кто угодно мог заключить: это основано не просто на самоуверенном чувстве превосходства, а на каком-то смертоносном могуществе, позволяющем ей в мгновение ока обратить нападающего в пепел. К тому же, по крайней мере пока, ядовитость Урнфилд была по-своему даже занимательной.

— Мистер Кэтспо, — сказала она, — мы, те, кто взял на себя задачу разрабатывать алгоритмы для выявления опасных индивидов вроде вас, вовсе не глупцы. Напротив, мы — лучшие и ярчайшие. И всё же нас часто поражает, насколько вы, люди вашего сорта, неэффективны после того, как мы уничтожаем ваши карьеры, как немногие из вас вообще способны осознать, что некая могущественная организация целенаправленно вас губит. Возможно, дело в том, что мы выбираем цели рано, ещё в детстве, прежде чем они успевают набраться мудрости, когда они по-доброму относятся ко всем и ещё не понимают, что некоторые из нас не разделяют этого духа «живи и давай жить другим». Более того, мы неустанно трудимся, чтобы выявлять таких всё раньше и раньше, дабы устранять угрозу, которую они представляют для совершенного общества, ещё до того, как они сами начнут понимать, во что верят, до того, как у них появится способность влиять на других, пока они ещё остаются такими же жалкими наивными дураками, как вы.

— Ничего себе, — сказал Бенни. — Вам не кажется, что это слегка жестковато?

— Я мыслю, мистер Кэтспо, — сказала она, — и весьма глубоко размышляю о множестве вещей, о которых вы за всю жизнь ни разу не задумались. Со временем мы надеемся научиться выявлять свои цели ещё в начальной школе и калечить их психологически в столь раннем возрасте, чтобы впоследствии они уже ничего не смогли достичь из того, на что были когда-то способны. Мы уже давно понимаем, что некая загадочная организация помогает некоторым из наших целей, сводит на нет плоды нашей тонкой работы, продвигает такие создания, как вы, к успешной жизни именно по тому пути, который мы считаем неприемлемым. Но ещё никогда никто из них не вычислял нас так быстро, и никто не осмеливался явиться за нами и противодействовать нам так, как вы этим вечером.

— Я горжусь тем, что беззаветно предан своим дружкам по судьбе, — сказал Спайк.

— Замолчите, — сказала Ллевеллин Урнфилд. — Мистер Кэтспо, вы сейчас же расскажете мне, как вам это удалось, и ничего не утаите, если вам дорога жизнь этой бойкой пушинки в розовой кепке.

— Эй, вы не можете… — сказал Бенни.

— Я не давала вам разрешения говорить, мистер Кэтспо.

Она посмотрела на Спайка, который уже открыл рот.

— И от вас я тоже пока не просила ни слова. Если вы полагаете, что я испугалась лишь потому, что вы похожи на йети после бритья с головы до пят, то вы совершенно не понимаете, кто я такая и какой страшной властью обладаю. Эта пигалица с хвостиком — уже покойница на ногах, если именно этого вы добиваетесь. А теперь мы прервём нашу беседу.

Она взяла вилку, съела немного стейка тартара, съела ещё, отложила вилку, отпила вина, а потом со вкусом отпила ещё раз.

Уиппет уже уснула, словно настолько привыкла к тирадам своей хозяйки, что они её больше не развлекали. Собака похрапывала.

Промокнув губы салфеткой, Урнфилд сказала:

— Итак, мистер Кэтспо, теперь вы расскажете мне, каким образом добрались от Хэнди Дюрока, этого безнадёжного честолюбца, до Аптона, а затем и до меня.

Вспомнив наставление дяди Талмиджа Клеркенуэлла никогда никому не открывать правду о Спайке, Бенни сказал:

— Не могу. На этот счёт я связан воспрещением.

— «Воспрещением», — сказала Харпер, — то есть ему запрещено говорить об этом.

— Священным запретом, — сказал Бенни.

— «Священным»? Вы в своём уме — приводить мне подобную отговорку?

— Прежде чем нашу подругу, эту бойкую пушинку, мгновенно испепелят, позвольте мне объяснить, кто я такой, что я такое и как мы сюда попали, — сказал Спайк. — В отличие от Бенджамина, я не связан подобным запретом.

Пять лет, до самого своего восемнадцатилетия, Бенни прожил в пригороде Лос-Анджелеса у доктора Фернзеен Либхабер, пока его мать обретала своё блаженство на легендарных берегах озера Комо, в Италии. За все эти пять лет Наоми ни разу не вернулась в Соединённые Штаты, но на каждый день рождения присылала Бенни чек на пятьсот долларов, а на Рождество — на тысячу, неизменно вкладывая в конверт новую открытку с каким-нибудь живописным видом из того далёкого уголка мира. На каждой открытке она писала несколько ласковых слов. Под конец второго года за границей она написала: Витторио — это всё то, чем не были Большой Эл и Джубал. Я самая счастливая женщина на свете! С Рождеством и счастливым Новым годом тебя и доброго доктора. Кто такой Витторио, Наоми не объяснила, но к тому времени Бенни уже исполнилось пятнадцать, и он сам всё понял.