— Нет, — сказала Харпер. — Где у тебя чистящие средства?

Он отвёл её к кладовке и распахнул дверь.

— Вау. У тебя есть всё.

— Грязь бывает разная, — сказал он. — И для каждой нужен правильный состав.

Харпер была права. Бенни стало лучше, когда кухня снова стала чистой, но белого вокруг было слишком много. Теперь он это окончательно понял. Он переборщил с белым. Может, его одержимость белым интерьером оскорбила Хэнди Дюрока — вот почему его попросили уйти из «Сёрфсайд — недвижимость».

— Это не имеет никакого смысла, — сказала Харпер, когда он поделился своей теорией самоуничтожения через белый декор.

Это была единственная теория, и Бенни держался за неё.

— Многое в жизни не имеет смысла.

— Это правда. Но всё это бла взаимосвязано — ни работы, никто не перезванивает, какая-то свинья-нарушитель устроила свинарник у тебя на кухне, девушка ушла. У Карлы Кобры были претензии к твоему интерьеру?

— У кого?

— Твоя девушка, Пэтти Питон, она тебя бросила, потому что тут всё выглядит как операционная?

— Нет. Она любит белый декор.

— Значит, твоя теория лопается.

— Её зовут Джилл Свифт.

— По мне, так звучит как змея.

— Ну нет, это нечестно, — сказал Бенни, идя за Харпер из кухни через столовую в гостиную, пока она цепким взглядом осматривала всё вокруг, будто выискивая хоть каплю цвета. — Ты даже Джилл не знаешь. Она замечательный человек.

— Ты теряешь работу, она в тот же день сталкивает тебя со скалы, а ты, пока летишь на камни внизу, ещё успеваешь послать ей валентинку?

— У тебя очень… красочный язык, — сказал Бенни.

— Это часть работы.

— Я ни разу не слышал, чтобы официантка так разговаривала.

— Частный детектив. На стажировке.

Он пошёл за ней в кабинет, и Харпер сказала:

— Похоже, нарушитель положил на твой белый диван две бледно-серые декоративные подушки. Поймаем его — я прострелю ублюдку колено.

Защищая свой вкус, который он всё быстрее начинал считать постыдным, Бенни сказал:

— Я много лет в детстве жил в нищете, среди тараканов. Потом бабушка одевала меня во всё чёрное и сделала смыслом своей жизни — вогнать меня в депрессию до самоубийства. Может, белое на белом — это бессознательная попытка компенсировать тот гнёт.

— Только не начинай тут Зигмунда изображать, дружок. Фрейд был шарлатаном. Мозг так не работает. Скорее всего, ты увидел разворот в журнале: квартира, сделанная вот так, а автор статьи восторженно расписывал, какой это крутой интерьер, и ты захотел быть крутым, потому что никогда особо крутым себя не чувствовал, — вот и скопировал.

Бенни и удивился, и чуть смутился, услышав, как сам признаётся:

— Это был шестистраничный разворот. Дорогой журнал по интерьерному дизайну. Манхэттенская квартира знаменитого драматурга.

— Готова поспорить, он был самодовольный тип и писал пьесы, за которые я бы заплатила большие деньги, лишь бы не смотреть, — сказала Харпер, хмурясь и глядя на стол, собранный из плит прозрачного люцита.

— Тип?

— В его случае — тип, который совершает преступления против искусства. Слово из эпохи поинтереснее и погрубее, чем наши жеманные времена.

Один плюс во всём этом белом был в том, как хорошо на его фоне смотрелась Харпер — при всей её яркой одежде. Бенни не мог отвести от неё глаз. Он чуть не сказал об этом, чуть не сравнил её с попугаем на снегу, но догадался, что станет уязвим для критики — сумеет ли он вообще построить метафору… или это сравнение? — и поэтому ограничился любопытством.

— На твоей бейсболке написано «гладко» — и с восклицательным знаком.

— Верно.

— И что это значит?

— Я гладкая и синяя.

— Ну… выглядеть ты и правда выглядишь очень гладко — в хорошем смысле, — но синей ты не кажешься.

— Я синяя — синее не бывает. Поймёшь, когда придёт время понять, Бенни.

— И когда оно придёт?

— Когда придёт. А теперь — зачем вообще нужен стеклянный стол без ящиков?

— Это люцит. Ящики — в том модуле из матовой нержавейки у стены. Мне просто надо повернуться в кресле и подкатиться туда, к нужному ящику.

— Какое очаровательное неудобство.

— У драматурга стол был из стекла Starphire, но мне это было не по карману. А блок ящиков у него прятался в полу и выдвигался наружу, когда он нажимал кнопку на кресле. Это было круто, но по целому ряду причин я не смог устроить так здесь.

Харпер перевела внимание со стола на Бенни и довольно долго изучала его лицо. По обычному ходу разговора теперь была её очередь что-то сказать, но она молчала.

Сначала Бенни подумал, что у него с лицом что-то не так — вроде прыща на лбу или козявки, выставленной на обозрение в одной ноздре, — но затем начал подозревать, что для Харпер он так же прозрачен, как люцитовый стол, и это было куда тревожнее, чем мысль о заметной козявке.

— Что? — спросил он.

— Тебя нужно долго сглаживать. Но хотя ты ещё не совсем синий, ты близко.

Решив подыграть, хоть и не понимая, во что именно, Бенни сказал:

— Ну, большинство людей полностью синие или почти такие, так что гордиться тут нечем.

— Увы, большинство людей лишь слегка синие — или вовсе не синие.

Раздался звонок.

— Это, наверное, Толстяк Боб, — сказал Бенни.

— Боб, — поправила Харпер.

В прихожей, когда Бенни открыл дверь, Роберт Джерико оказался таким же успокаивающим присутствием, каким был всегда. Наверное, он был успокаивающим присутствием ещё в детском саду — пусть и не таким крупным, как сейчас. Харизма у харизматичных людей врождённая; этому нельзя научиться и нельзя заказать на Amazon — истину, с которой Бенни скрепя сердце смирился примерно год назад.

Боб вошёл в дом — на четыре дюйма выше Бенни и в полтора раза шире — и прищурился от всей этой белизны.

— Я всё время забываю: тут без солнечных очков никак. Как дела, Харпер?

— Я просто держала клиента за руку, — сказала она, — пока ты не приедешь. Как прошёл ужин?

— Ужасные пробки. Остановиться не успел. Ну что ж, давайте посмотрим на кухню, — сказал Боб и двинулся по дому с величавостью ледокола, прокладывающего судоходный проход через застывший Арктический океан.

Дойдя до цели, он поморщился.

— Белый. Пока мои зрачки сужаются до булавочных головок, расскажи про тот бардак, о котором ты говорил по телефону.

— Мы его убрали, — сказал Бенни.

— Хорошо знать, что ты ещё не дошёл до такой обсессивной компульсивности, что безупречная панорама передо мной — это, по-твоему, бардак. Но я хочу описание, чтобы вычислить мотив.

— Голод был очевидным мотивом, — сказал Бенни.

Харизма Роберта Джерико была настолько мощной, что одной лишь приподнятой бровью он заставил Бенни мучительно пожалеть о своём своеволии: не будучи ни лицензированным детективом, ни мужским эквивалентом мисс Джейн Марпл, он всё же узурпировал право опытного частного сыщика. Бенни дал нужное описание беспорядка, устроенного невоспитанным незнакомцем. Когда он закончил, Харпер Харпер добавила несколько деталей, которые Бенни забыл.

— Голод был лишь частью мотива, — тут же заключил Боб. — Но не только им. Он оставил бардак, чтобы запугать тебя, Бенни, — не потому, что хочет тобой помыкать, а потому, что ему по какой-то причине нужно твоё сотрудничество, и он предпочитает добиваться его запугиванием, а не убеждением. У него проблемы с гневом. Однако объект его ярости — не ты, а нечто большее, чем любой отдельный человек. Личность у него сильная, и, скорее всего, он ещё и физически крепок. Он импульсивен — возможно, опасно импульсивен. В детстве в доме не было отца. Или, если родителей было двое, ни один из них не умел как следует держать дисциплину. Он любит джем, но солёные крекеры презирает. Банка халапеньо, брошенная в раковину и разбитая после того, как он попробовал один, говорит не только о том, что острый перец ему не нравится, но и о том, что он боится его — до такой степени, как не боится больше ничего на этом свете. И наконец, учитывая объём съеденного, разумно подозревать, что их было как минимум двое.