Вместо пистолета Бенни достал из ящика кухонного острова небольшой аэрозольный баллончик перцового спрея Sabre. Дальность — двенадцать футов, усиленный вариант вроде тех, что используют полицейские; один из нескольких, которые ему дал Роберт Джерико по прозвищу «Толстяк Боб». Помня, что события последних двух дней раз за разом испытывали его стойкий оптимизм, Бенни начал с верхнего этажа, осторожно переходя из комнаты в комнату, из шкафа в шкаф, а затем обыскал и первый этаж.

Окна были целы. Ничего подозрительного он не обнаружил, пока не дошёл до прачечной. На двери между домом и гаражом овальная вертушка засова была поставлена вертикально, а не горизонтально. Он запер её, когда вошёл в дом после того, как разобрал ящик, — но кто-то каким-то образом отпер. На ручке из нержавейки блестела кровь. Присмотревшись, он с некоторым — но не полным — облегчением понял, что это вовсе не кровь, а клубничный джем.

Его не столько напугало, сколько оскорбило, что какой-то неряха вторгся в его дом, нажрался его еды и оставил после себя свинарник. Кухня у него была как одна из тех тараканьих катастроф, которые Большой Эл время от времени устраивал, когда был под кайфом от смеси травки и пива, одновременно голодный и мутный. По крайней мере, на этот раз разлитая еда не была приправлена блевотиной.

Бенни включил свет в гараже и открыл дверь. Он перешагнул порог, держа указательный палец на кнопке распыления перцового баллончика. Никто на него не набросился. Незваный гость мог прятаться в его внедорожнике Ford Explorer или присесть с той стороны, где его не видно, но Бенни был уверен, что он один.

Обойдя внедорожник спереди, он обнаружил, что стальной контейнер весом в тысячу фунтов, который можно было передвинуть только погрузчиком, исчез. На его месте стоял тщательно сделанный деревянный короб того же размера, богато украшенный резьбой и разноцветными, изысканно выполненными иллюстрациями. Он мог бы быть экспонатом, когда-то выставлявшимся в шатре на одной из ярмарок, которые прежде колесили по стране с весны до осени — в те времена, когда американцы ещё не захлебнулись в потоке развлечений, затопившем каждый закоулок и каждую наносекунду их жизни и смывшем простые удовольствия прежних поколений. Судя по чарующему качеству рисунка, струившегося по крышке и по стенкам контейнера, какой-нибудь состоятельный, но эксцентричный человек мог заказать его как гроб себе. Если это и правда была ярмарочная диковина, выставлявшаяся поставленной на торец, какой-нибудь зазывала непременно уверял бы, будто её привезли из Древнего Египта — или из склепа в затерянной долине, над которой нависают угрюмые горы Боснии, — или с другой планеты; после чего крышка, вероятно, распахнулась бы, и оттуда выскочил бы уродец — настоящий или бутафорский, — желтозубый, с кровавыми глазами, чтобы простаки визжали и содрогались.

Однако. Однако панорама, охватывавшая короб, была такого уровня, что освящала сам предмет. С каждой минутой Бенни всё труднее было поверить, что это полотно создано для столь низкой цели, как ярмарочное пугало. Художник предлагал множество сложных сцен в миниатюре, каждая без шва перетекавшая в следующую, — все дивно детализированные, будто Иероним Босх работал вместе с Эндрю Уайетом: высокая фантазия, выполненная с педантичной точностью, гипнотический рассказ. Уличные сцены растворялись в природных пейзажах, унылые города — в фантастических джунглях, увитых цветущими лианами, заснеженные горные луга — в пустынных шоссе, и повсюду мужчины и женщины, казалось, в панике бежали от чего-то. Вот трое мужчин спускались по ступеням столичного здания, словно за ними гнались, — их искривлённые тени бежали впереди. А вот отчаянный человек плыл по реке к спасительному берегу — и под ним поднимался тёмный левиафан.

Иногда по ночам, когда Бенни лежит на границе сна, в голову ему приходит образ чего-нибудь — скажем, льва или старого дома, — и, теряя сознание, он видит, как лев надвигается на него с пылающими глазами, или как дом распахивает дверь, в которую он входит, — и простой образ становится сном, полным движения и событий. Сейчас произошло ровно это. Он наклонился ближе к расписному коробу — и вдруг, хотя и не спал, провалился в сцену с тускло освещённым переулком в зловеще беззвучном городе. Когда появились двое мужчин и побежали к нему, он испугался нападения, но они будто не видели его и пронеслись по обе стороны, с широко раскрытыми от ужаса глазами. Потом переулок стал лестницей с множеством пролётов и площадок; когда Бенни поднимался, трое мужчин и две женщины — каждый сам по себе — спускались, как если бы за ними гналась сама Смерть с бритвенно-острой дугой косы, и всякий раз Бенни прижимался спиной к стене, чтобы его не сбили с ног. Он полностью оказался внутри этой яркой, ниспадающей панорамы, готической циклорамы, где вокруг всё двигалось: он поворачивался — и попадал из сцены в сцену, торопясь через железнодорожные пути, заставленные длинными рядами товарных вагонов, ожидающих локомотивов; через залитое лунным светом кладбище с рядами надгробий и мавзолеев; через кукурузное поле, где стебли выросли выше любого человека. Куда бы ни уносило его это видение, он встречал людей, поражённых страхом, бегущих в противоположную сторону. И он ощущал то, чего не видел: присутствие — ужасающее обликом и силой, такое, что, пожелай оно, могло бы заставить землю дрожать от шагов и говорить громче самого грома; оно всегда двигалось где-то совсем рядом, но вне поля зрения — среди лабиринта вагонов, скрытое и тьмой, и лунным светом кладбища, заслонённое густыми, увенчанными метёлками стеблями кукурузы, — но так близко и всё ближе, ближе… пока наконец не заговорило с ним голосом, холодным и твёрдым, как лёд, откалывающийся от ледника: «Я пришёл за тобой».

Эти четыре слова словно открыли люк, и Бенни выпал из видения обратно в реальность — и обнаружил, что его ладони прижаты к изображениям на гробе, если это был гроб. Люди и предметы в миниатюрных сценах двигались под его ладонями и растопыренными пальцами. Голос снова заговорил — изнутри этой штуки: «Я пришёл за тобой», — и Бенни, содрогнувшись, отшатнулся с беззвучным вскриком. Он ждал, что крышка взлетит и из короба поднимется нечто — нечто, что его прикончит.

Он бросился в прачечную. Запер дверь между гаражом и домом. Он понял, что уронил перцовый баллончик, но возвращаться за ним не собирался. Он влетел в столовую, схватил стул, притащил его в прачечную и подпер дверь в гараж. Он бросился на кухню, протопал по мусору и объедкам, схватил телефон, нажал «КОНТАКТЫ» и набрал Роберта Джерико. Когда детектив ответил, Бенни сказал:

— Помогите. Мне нужна помощь.

— Бенни? — сказал Толстяк Боб.

— Тут у меня… дело, — сказал Бенни.

— Дело?

— Ситуация. Совершенно безумная ситуация.

— Что происходит?

— Не знаю. Хотел бы знать.

— Ты где?

— Вчера Джилл Свифт меня бросила, и никто не перезванивает, и какой-то невоспитанный незваный гость устроил у меня на кухне жуткий разгром…

— Невоспитанный незваный гость?

— …и в моём гараже стоит гроб, и в нём что-то есть.

— Ты где? — снова спросил Толстяк Боб.

— Я дома. Раньше это был дом. Теперь не знаю, что это.

— Ты не похож на себя. Ты звучишь… почти сердитым.

— Я не сердит. Я не верю в злость. Я просто сбит с толку.

— Придётся загуглить, что это.

— И мне немного страшно тоже.

— Хочешь, я приеду?

— Было бы хорошо. То есть… если это не доставит неудобств.

— Я как раз собирался идти ужинать.

— Я не могу ждать пять часов.

— Это тот случай, когда надо звонить в полицию?

— Только если я не хочу оказаться в психушке.

— Просто сохраняй спокойствие. Спокойствие — это ты.

— Возьми, может, пистолет.

— Я всегда беру пистолет.

— Возьми пушку побольше.