У начала подъездной дороги к школе окна караулки были забиты досками, а ворота стояли открытыми, словно уже этим давая понять: в Брайарбуше всё стало не таким, как прежде. На высоком плато обширные лужайки давно не стригли, и трава повсюду поднялась такой же высокой, как и всегда на диком лугу. Школа, общежития и прочие здания, образующие внутренний четырёхугольник, по-прежнему впечатляли: памятники мастерству каменщиков, возводивших их, и славному прошлому учреждения. И всё же, хоть до развалин им было далеко, в этих строениях не было ни малейшего признака жизни, и казались они заброшенными.

Бенни поставил свою Honda на подъездной дорожке, где между булыжниками уже щетинились сорняки, и первым делом подошёл к главному входу в Дом Фелтхаммер. Огромная деревянная дверь оказалась запертой и явно нуждалась в ремонте; резное изображение рыцаря верхом на коне пострадало от непогоды и просило новых слоёв морилки и защитной пропитки. В окнах не было ни огней, ни признаков обитателей. Ему хотелось бы зайти в комнату, которую он пять лет назад делил с Юргеном. Но, возможно, и хорошо, что это сентиментальное паломничество не довело его до открытия, которое наверняка ожидало бы его там: вместо тёплой ностальгической грусти — одна лишь меланхолия.

Он побрёл через высокую траву к ближайшим воротам внутреннего двора, открыл их и вошёл в огромное вымощенное известняком пространство. Фонтан в центре стоял сухим. Восемь мраморных статуй знаменитых философов, прежде расставленных через равные промежутки, больше не возвышались на своих постаментах. Наверняка их продали какому-нибудь торговцу искусством. Но Бенни улыбнулся, представив, что все восьмеро ожили и, прекрасно понимая, что им не место в этом заведении, где учёбы мало, а идеологической обработки много, ушли пешком в другое учреждение, где их умеют ценить.

Хотя Бенни теперь уже был уверен, что его приезд не даст ему никаких сведений о том, где находятся Юрген и Менгисту, и искать зацепку придётся в другом месте, он всё же пересёк двор и подошёл к Сейдлиц-холлу, где прежде помещались классы и административные кабинеты. Если архивы академии не уничтожили, а лишь упаковали в надежде когда-нибудь вновь открыть школу, то, возможно, они всё ещё здесь и до них можно добраться.

Пока он пробовал запертую дверь, сзади раздался голос:

— Могу я вам помочь, молодой человек?

Бенни вздрогнул, обернулся и увидел мужчину в белой тунике с длинными рукавами, доходившей до щиколоток и подпоясанной шнуром, а поверх — в белой мантии до пят, застёгнутой высоко на груди пряжкой. У мантии был капюшон, хотя в эту минуту он не был надет. Белые носки и кроссовки довершали наряд. В руке мужчина держал деревянный посох, какой мог бы носить пастух на каком-нибудь греческом острове в далёком прошлом.

— Меня зовут Кнут Пеббити, но я предпочитаю, чтобы ко мне обращались брат Солнышко, с тех пор как сам себя рукоположил в своей церкви.

— В какой ещё церкви? — спросил Бенни.

— В Церкви Земли.

Волосы и борода у брата Солнышка были белые, лицо — загорелое и обветренное. Левый глаз голубой, правый зелёный, и оба распахнуты чрезвычайно широко. На вид ему могло быть слегка за пятьдесят.

— Я Бенни. Я когда-то здесь учился. Недолго.

— Я сам в Брайарбуше не учился. Я бывший армейский рейнджер, а ныне сотрудник ISA, Агентства внутренней безопасности, которое некоторые зовут американским гестапо, хотя сам я себя фашистом не считаю — особенно с тех пор, как рукоположил себя сам. Меня назначили жить здесь, нести наблюдение, следить за происходящим и раз в неделю докладывать начальству о необычных явлениях, если таковые будут, — а их тут хватает. По-моему, вы недостаточно необычны, чтобы о вас сообщать, но там видно будет.

Бенни не хотел быть предвзятым, хотя и не мог не насторожиться в отношении брата Солнышка.

— Странно, что Агентство внутренней безопасности берёт на службу священнослужителей.

— О, когда меня сюда прислали, я ещё не был саморукоположенным. Это случилось через несколько месяцев — из-за того, что я тут увидел. Вашингтон направил меня в Брайарбуш не потому, что им нужен был на этом месте священник, а потому, что я функционально безумен.

— А. И что это значит — «функционально безумен»?

По какой-то причине брат Солнышко взглянул на грозовое небо, вскинул посох, потряс им и выкрикнул: «Fulgur Prohibeo!» Потом снова перевёл внимание на Бенни.

— Я безумен, но способен выполнять свою работу. Вот потому и функционально. Я не из тех опасных безумцев.

— Это приятно знать.

— Меня свела с ума война.

— Какая война?

— Та тайная война, о которой мне запрещено говорить. После взрыва меня отправили сюда, в Брайарбуш, потому что, если я когда-нибудь напишу книгу о жутких вещах, которые видел здесь, или начну рассказывать об этом прессе, никто мне всё равно не поверит — с учётом того, что я официально признан сумасшедшим. Что иронично, потому что я никогда не лгу.

Жизнь так хорошо подготовила Бенни к разговору с функциональным безумцем, что ему показалось, что он сидит у судьбы на коленях.

— Я никогда не слышал о Церкви Земли.

— Это я её основал, — сказал брат Солнышко. — Я там и папа, и единственный священнослужитель, и на данный момент единственный приверженец веры. Но если инопланетяне с планеты, обращающейся вокруг Регула, когда-нибудь прорвутся к нам, моя церковь резко разрастётся и станет духовной армией, которая спасёт Землю от порабощения.

— Большая ответственность.

Брат Солнышко пожал плечами.

— Кто-то же должен этим заниматься.

В ту ночь, когда убили Багбоя и Бенни с друзьями прятались в горном пиерисе, миссис Бэйнберри-Смит, разговаривая с агентом Кимболлом, упоминала технологию Регула.

— Брат, вы сказали, что вас прислали сюда стоять на страже «после взрыва». Какого взрыва?

— Директриса проводила эксперимент, и что-то пошло не так. Она взорвала и себя, и семерых учеников. ISA, которая тайно владела Академией Брайарбуш, отправила по домам остальных учеников — тех, кого не разнесло на куски, — уволила персонал и навсегда закрыла школу. Что они сделали с кусками, я не знаю. Наверное, собрали их и тоже отправили по домам.

— Когда это было?

— Во вторник будет ровно четыре года.

По спине у Бенни пробежал холодок.

— А мальчики, которые погибли, — вы знаете их имена?

— Когда-то знал, но теперь уже не уверен. Надо бы посмотреть в архиве, в административном хранилище.

— А имена Менгисту Гидада и Юрген Спир вам ни о чём не говорят?

Суровое выражение лица брата Солнышка треснуло улыбкой.

— Эти имена я знаю! Я читал о них, когда изучал недавнюю историю школы. Они не погибли при взрыве.

Бенни захлестнуло облегчение.

— Должно быть, мальчишки были страшно глупые, — продолжал брат Солнышко. — Эти два тупицы удрали в лес. Во время бури. Не представляю, о чём они думали. Там настоящая дикая местность. Шестьдесят два специалиста по поиску и спасению отправились их возвращать, но никто так и не нашёл от тех мальчишек ни следа. Ни зуба, ни ногтя. Ни разлагающегося носа, ни косточки пальца. Эти двое мертвее мёртвого. Скорее всего, пумы разорвали их в клочья, сожрали, а потом выкакали ещё за год до взрыва.

Больше пятидесяти лет жизни, избалованной удачей, не внушили мисс Ллевеллин Урнфилд благодарности. Напротив, она считала, что ей причитаются ещё пятьдесят. Она всегда получала всё, чего хотела. Лёгкое исполнение каждого её желания унесло её дрейфом чуть южнее здравомыслия, на плавучую мель иллюзий собственной неуязвимости и бессмертия. С маниакальной уверенностью она выхватила из-под стойки пистолет, взяла его двумя руками и в упор выстрелила в Харпер, несомненно намереваясь через секунду пристрелить Бенни, а ещё через две — лупоглазого крэггла с сердцем в руке.

Поскольку Урнфилд не верила ни во что, кроме себя самой и своей власти, в ней не было никакой способности признать существование сверхъестественного существа, даже когда оно совершало у неё на глазах чудеса. Она списала Спайка на обычного иллюзиониста и картёжного шулера, показывающего фокусы с краплёной колодой. Бенни мог бы сказать ей, что человек, любой человек, никогда не подвергается большей опасности, чем тогда, когда верит лишь в самого себя. Разумеется, попытайся он втолковать ей эту суровую истину, она застрелила бы его прежде, чем он успел бы произнести хоть что-то после слов человек, любой человек.