— И поёт она так же, как Джули Эндрюс в фильме. Она могла бы сделать карьеру в музыке, но при научных исследованиях мирового уровня, воспитании нас одной — без мужа — и при том, что она ещё пишет серию детских книг, где бы она вообще нашла время? Господи, как же я её люблю.

Алистер Пинч начинал выглядеть растерянным — хотя ещё не подозрительным.

— Дело в том, что я очень серьёзно отношусь к клятве Гиппократа. Не в догматическом смысле, но, чёрт возьми, очень серьёзно. «Прежде всего — не навреди». Быть личным врачом Аптона, всегда на связи, бывает непросто, учитывая то, чего он хочет, но я благодарен за такую возможность. «Прежде всего — не навреди». Я хочу быть уверен, что никогда не причиню ему вреда.

Как он сделал на кухне в доме Хэнди Дюрока, когда вывел из игры Джилл Свифт, Спайк вытянул одну руку к доктору — жестом «разговор окончен» — и произнёс слова на каком-то древнем языке. Из его ладони вырвались пульсации янтарного света, омыли лицо Пинча и водоворотом втянулись ему в глаза.

— Это было необходимо? — задумчиво спросила Харпер. — По-моему, он как раз собирался уехать и оставить нас разбираться самим.

Спайк приподнял одну бровь — выражение, которое уже стало привычным, а его смысл был безошибочен.

— Вы двое сделали нашу выдуманную мать настолько интересной, что доктор Пинч при первой возможности загуглил бы её и обнаружил, что её не существует. Полиция тут же налетела бы сюда — через считаные минуты.

Остро раздражённая собственной неудачей, Харпер ударила правым кулаком в раскрытую левую ладонь.

— Да, ты прав. Боб всегда говорит: лучшая ложь — простая. Я просто увлеклась, слушая Бенни, его силу воображения.

— Боб — это Толстяк Боб Джерико? — спросил Спайк, открывая заднюю дверь Mercedes доктора Алистера Пинча.

— Роберт Джерико, да. Боб. Боб Джерико.

Даже при таких обстоятельствах Бенни не мог не заметить: Харпер умела выглядеть глубоко удручённой, оставаясь при этом ничуть не менее милой, чем прежде. Уже — едва ли прошло больше тридцати шести часов с тех пор, как Джилл Свифт бросила его, — Бенни не мог отчётливо представить себе в уме бывшую невесту и понять, что именно в ней его зачаровало. Ему стало интересно, что его увлечение Джилл говорит о его характере — если вообще говорит о чём-то, кроме того, что он был доверчив и слишком долго не добавлял слова «и мудрый» к слову «добрый» в своём резюме.

Спайк вернулся к выключенному — и застывшему — врачу, поднял его, как фигуру из папье-маше, донёс до Mercedes и уложил на заднее сиденье. Закрыв дверь, он сказал:

— Я разбужу его, когда мы уедем.

Когда они снова все оказались в Explorer, Харпер сказала:

— «Бэйнберри-Смит». Откуда ты взял такое имя?

Бенни мог бы сказать: Мне нужно было имя, которое звучит как научное. Миссис Бэйнберри-Смит была реальным человеком — единственным учёным, которого я когда-либо знал, безумным или нет. Она уже несколько лет как мертва: случайно взорвала себя вместе с несколькими мальчишками из пансиона, чем, вероятно, спасла мир от порабощения странной наукой злой внеземной расы. Но если бы он сказал это, они потребовали бы объяснений — и он бы говорил до рассвета. А им нужно было вовремя добраться до Ф. Аптона Терона, поэтому Бенни сказал только:

— Была одна девчонка, которую я знал. Когда мне было тринадцать.

— Так ты по ней сох? — спросила Харпер.

— Нет, я по ней не сох.

Возможно, отрабатывая навыки допроса, Харпер сказала:

— Ещё как сох — раз спустя столько лет её имя вот так сразу всплыло у тебя в голове.

Бенни сказал:

— Она-то и сохла — не ко мне, просто. Ты бы не захотела это увидеть.

Он решил замолчать.

Пока они ехали к громадному дому, Спайк сказал:

— Сам того не понимая, доктор Пинч сказал нам всё, что нужно знать, чтобы избежать ловушки Терона и сохранить вас двоих живыми.

— Какой ловушки? — озадаченно спросил Бенни.

Харпер, наклонившись вперёд на заднем сиденье, сказала:

— Ловушки «катетер-в-левой-руке-Арабелла-в-безопасности-в-главной-спальне».

— А, эта ловушка, — понимающе сказал Бенни, потому что не хотел, чтобы Харпер решила, будто у него не хватает одного весла, чтобы грести, и он способен только бесконечно ходить по кругу.

Спайк, глянув в зеркало заднего вида, сказал:

— Ты знаешь, что нужно сделать?

— Вы двое находите Терона, — сказала Харпер. — А я нахожу крольчиху — как можно быстрее — и приношу её к вам.

— У тебя всё получится, маленькая леди.

— И у тебя тоже, — сказала она.

Недостойный уголёк ревности внезапно ярко вспыхнул в Бенни. Он едва не сказал: Да, у него-то есть что надо, кроме гениталий, — но не сказал, потому что это было бы и грубо, и недобро.

Спайк припарковался перед особняком. Они вышли из Ford и собрались у подножия известняковых ступеней, ведущих на широкую приёмную террасу.

Многочисленные окна огромного дома были вставлены стёклами с фацетными кромками, а местами — изысканными витражными узорами в свинцовой оправе; каждое отполированное ребро светилось, как россыпь драгоценных камней. Из каждой комнаты в ночь лился тёплый блеск — зрелище, которое должно было бы казаться уютным и заманчивым, но не казалось. В эту эпоху, когда могущественные силы намерены уничтожить энергетическую отрасль и сделать нищими своих врагов, сосредоточив экономическую и политическую власть в руках олигархии, такая расточительность света была равносильна демонстративному, жёсткому среднему пальцу в сторону масс.

Парадная дверь была распахнута настежь, но этот жест казался скорее угрозой, чем приглашением. Над входом, в известняковой панели, искусно была вырезана фигура кролика — и даже эта игривая деталь нависала зловеще.

— Помни, что я тебе говорил, Бенни, — сказал Спайк.

— А что ты мне говорил? — спросил Бенни.

— Про то, почему десять процентов людей, которых ему поручали, убили ужасной смертью, — сказала Харпер.

— Семь процентов, — поправил Спайк. — И ты помнишь почему, Бенджамин?

— Потому что они тебя не слушали.

— Доброта плюс свободная воля минус что равно чему?

— Минус мудрость равно смерть.

— Равно ужасная смерть. Ну что ж — тогда навещаем Ф. Аптона Терона.

За много лет до того, как он свалился с лестницы и сломал себе шею, директор Лайонел Бэйнберри-Смит распорядился превратить школьную часовню в кинотеатр, где по выходным показывали фильмы. Поэтому панихиду по нему проводили в спортзале. Гроб стоял на козлах, перегораживая линию, разделявшую корт Фелтхаммера и корт Кентвисла. Присутствие учеников было обязательным, но, поскольку директор оставался фигурой довольно далёкой, устроители церемонии не увидели необходимости расставлять по трибунам в стратегических местах коробки с салфетками Kleenex.

Служба началась с записи, на которой Джон Леннон пел свой трогательный гимн «Imagine». Затем последовала прочувствованная речь главного садовника, Финна Финбара, который с чрезмерным нажимом уверял, что покойный был одним из величайших людей своего поколения, и выражал неувядающую благодарность за то, что при покойном директоре резко сократили число ежегодных смен сезонных цветов, тем самым серьёзно облегчив жизнь ландшафтной бригаде. После этого из динамиков зазвучал Элтон Джон с «Don’t Let the Sun Go Down on Me», и на площадке появилась вдова, Кэтрин Бэйнберри-Смит. В длинном белом платье с длинными рукавами, до пола, она выглядела по-настоящему театрально. Подойдя к гробу, она сняла микрофон со стойки — словно собиралась запеть, — но не запела. Она сказала, что надела белое как знак неповиновения перед лицом смерти, что верит: однажды наука победит смерть, и что Лайонелу просто ужасно не повезло свалиться с лестницы и сломать шею до того, как успеют разработать сыворотку бессмертия. Завершая речь, она сообщила ученикам и преподавателям, что совет Академии Брайарбуш назначил её на должность покойного мужа — первой за всю историю этого заведения директрисой. Когда она вернула микрофон на стойку и сошла с площадки, в зале притушили свет. Спортзал окутала тьма, и прожектор выхватил гроб. Скорбящих попросили встать и оставаться на ногах, пока звучала третья песня — «Don’t Come Around Here No More» Тома Петти и группы Tom Petty and the Heartbreakers.