— Спайк Крэггл.

Он поправил её:

— Спайк-крэггл. Это не фамилия. Это как сказать: «Бенджамин-человек». — Он перевёл взгляд на Бенни и выдал жуткую улыбку. — Я твой крэггл, твой телохранитель, спасатель, паладин, защитник. Многие твои друзья будут друзьями только в хорошую погоду, Бенджамин, но я буду рядом в ненастье, в ещё худшее ненастье, в любую погоду.

(Изначально книга называлась «Спайк-крэггл». В отделе маркетинга никто от этого не пришёл в восторг. Мне приятно сообщить, что Спайк не пытался запугать меня, чтобы я всё равно назвал её «Спайк-крэггл». Он не из тех сущностей).

Ну а дальше…

Так вот, они уже ехали в Explorer. Только что стояли в белой до белизны гостиной Бенни; он моргнул — и за ту долю секунды, пока веки были сомкнуты, их троих перенесло в его внедорожник. Они катили под уклон от Камео-Хайлендс к Тихоокеанскому прибрежному шоссе: Спайк за рулём, Бенни на переднем пассажирском, небо полыхает звёздами, луна полная, побережье усыпано огнями, как драгоценностями.

— Веселье всё не кончается, — сказала с заднего сиденья Харпер.

Когда Бенни вырвался из Академии Брайарбуш и распутался со всеми, кто оставался в его дисфункциональной семье, в нём всплыла новая душевная лёгкость. С тех пор он считал себя весёлым парнем — не буйным тусовщиком, который хлещет шампанское и трясёт задом на танцполе, а человеком с острым чувством юмора, позитивным настроем и целой кучей интересных жизненных историй. Он понимал, что такое веселье, и обычно был не против повеселиться, но — при всём уважении к Харпер — это было не оно.

— Как ты это сделал? — спросил Бенни.

— Что сделал? — Спайк повернул к нему голову; оба глаза были на месте.

— Мы были там. А теперь мы здесь.

— Просто штука со временем.

— Какая ещё штука?

— Что-то вроде оригами-трюка со складкой времени.

— Ясно, как грязь.

— Больше ничего не скажу. Это секрет крэгглов.

Гигант был так огромен, что казалось невозможным, чтобы он поместился на водительском сиденье, однако он там и сидел — сгорбившись над рулём, чтобы макушка бритой головы не упиралась в потолок. И хотя ремнём безопасности он не пристегнулся, Explorer не осмеливался ни пронзительно пищать, ни мигать на панели приборов, предупреждая его о нарушении закона; он просто не смел.

— Ладно, так что такое крэггл? — спросила Харпер.

— Я, — сказал Спайк.

— Можно конкретнее?

— Конкретнее уже некуда, маленькая леди.

— Ты с другой планеты? — спросила Харпер.

— С чего ты решила, что я пришелец? — сказал Спайк, смеясь и смеясь, пока притормозил у Тихоокеанского прибрежного шоссе и ждал, когда светофор сменится. Смех у него был хриплый, как будто пропитанный виски — при иных обстоятельствах Бенни счёл бы его заразительным.

— Ну не знаю, — сказала Харпер. — Может, из-за твоего фокуса с глазом и этой складки времени.

— Обычные приёмы крэггла.

— Откуда берутся крэгглы? — спросил Бенни, чувствуя себя так, словно угодил в совместный проект Дж. К. Роулинг и «Монти Пайтон».

— Откуда вообще что-то берётся? — сказал Спайк, явно наслаждаясь собственной туманностью. — Всё ведь загадка, верно? Загадки внутри загадок.

— А сколько вообще крэгглов? — спросила Харпер.

— В любой момент крэгглов ровно столько, сколько миру нужно. Вообще-то сейчас — довольно много. Мир нынче в самом жалком состоянии. Столько срочных миссий.

Свет загорелся зелёным, Спайк резко повернул направо на прибрежное шоссе, и Бенни сказал:

— Миссий? Каких миссий?

— Хороших людей становится всё меньше, — сказал гигант. — Миллионы впадают то в один, то в другой психоз массового формирования. Миру отчаянно нужны хорошие, вменяемые люди. Когда хороший человек слишком хорош себе же во вред, как ты…

— Я добрый, но не такой уж добрый, — запротестовал Бенни, словно его только что назвали паинькой.

— …и когда этого сверхдоброго человека, скромного и наивного, обосрал один из многочисленных психодудлов…

— Меня никто не обсирал.

— …обосрал в попытке уничтожить — а тот думает, будто это просто большое недоразумение, — тогда к делу приставляют крэггла, чтобы очень хорошего человека поддержать: чтобы он не утонул в отчаянии и не стал одним из них.

— Психодудлы? — переспросил Бенни.

— Мы серьёзно относимся к работе, — сказал Спайк, — но не относимся серьёзно к себе.

Глянув на экран, Бенни понял, что навигация включена, но без голосовых подсказок. Вбитый адрес — дом Хэнди Дюрока. Они и правда собирались устроить Хэнди шок и трепет.

— Мне это не по душе, — сказал Бенни.

— Ещё бы, ты же такой.

— Сомневаюсь не из-за своей доброты.

— Ещё как из-за неё.

— Я думаю о том, что Хэнди сделает после того, как мы уйдём. Почему он не вызовет на меня полицию?

— Он не будет помнить, что мы вообще там были. Не будет помнить ни нас, ни того, какую информацию мы из него выжали.

— Ты умеешь заставлять людей забывать встречи с тобой?

Спайк пожал плечами.

— А почему бы и нет?

— Это всё так здорово, так круто, так меняет жизнь… Я не хочу тебя забыть, — сказала Харпер после паузы.

— Может, и не забудешь, — сказал Спайк. — Ты можешь оказаться особым случаем. Узнаем по ходу ночи.

— Каким ещё особым случаем? — спросила она.

— Мне знать, тебе узнать.

Для того, кто, похоже, проводил немало времени в ящике, и несмотря на то что сиденье подходило ему примерно так же, как детский стульчик — взрослому медведю, Спайк водил великолепно. Вечернее движение на Тихоокеанском прибрежном шоссе было плотным и сложным: примерно пятнадцать процентов водителей — нелегальные иммигранты с поддельными правами и без твёрдого понимания калифорнийских правил дорожного движения; ещё примерно пятнадцать — вполне документированные пьяницы и наркоманы, которые либо презирали калифорнийские правила, либо считали, что едут по дороге из жёлтого кирпича в страну Оз. Спайк лавировал из ряда в ряд, всякий раз находя окошко в потоке именно тогда, когда оно было нужно; двигался быстро и плавно, никогда не застревал на перекрёстках из-за красного, — а вокруг них пожирающие пропускную способность четырёхтысячефунтовые Tesla и более лёгкие бензиновые прожоры двигались в ночи, как усталые красные кровяные тельца, дрожащие в артериях, забитых холестерином.

— Почему бы тебе просто не сложить нас этим оригами-трюком со складкой времени к дому Хэнди? — спросил Бенни.

— Я люблю водить. Это меня расслабляет. Тот другой фокус я использовал лишь затем, чтобы проскользнуть мимо всей болтовни и вывести нас на дорогу.

— Болтовни?

— Вы с маленькой леди — такие обезьянки-вопросники, мы бы из дома никогда не выбрались. На дороге удобнее устраивать вопросы-ответы. Никакого плохого умысла.

— Нисколько не обидно, здоровяк, — сказала из темноты заднего сиденья Харпер.

— Когда всё кончится — эта твоя миссия, — я забуду тебя и всё, что случилось? — спросил Бенни.

— Нет-нет, конечно нет. Твои враги забудут, как их обработали. И любые посторонние, кто увидит, как их обрабатывают, забудут тоже. Только они, не ты, будут ломать голову: как это ты раз за разом срываешь их злодейские планы.

— Я ни черта не посторонняя, — тихо, но твёрдо сказала Харпер.

— Ещё бы, — согласился Спайк. — И никто с мозгами не примет тебя за постороннюю. Ты — нечто уникальное, Харпер Харпер. В опасные часы, что впереди, мы узнаем, что именно ты такое. И я, по крайней мере, уверен: это открытие порадует нас троих.

— «Злодейские планы», — сказал Бенни.

— «Злодейские», — сказал гигант. — Из-за чрезмерного употребления в напыщенных современных фильмах это слово стало затёртым. И всё же мне оно нравится, и оно лучше выражает замыслы твоих врагов, чем слова преступный и противозаконный. Возможно, подошло бы и слово омерзительный, но оно сразу напоминает о такой чепухе, как омерзительный снежный человек и Бигфут.