Дверь в кабинет Хэнди стояла открытой, и хотя она ничуть не напоминала врата ада в их привычных изображениях, Бенни какое-то время молча топтался в коридоре, прежде чем осторожно постучать по косяку. Хэнди крикнул:

— Заходи, заходи!

Голос у него был такой приветливый, будто он всегда ждёт кого-то, кто его радует.

— А, это ты, Бенни, — сказал он, всё ещё бодро, но с едва уловимой просадкой — как сказал бы человек, которому нужно сообщить другу, что общего, дорогого им обоим знакомого только что застрелила жена… хотя и не насмерть.

Он подошёл, хлопнул Бенни по плечу, закрыл дверь и сказал:

— Садись, сынок, разгрузи ноги.

И, ведя его к одному из четырёх кресел, расставленных кругом, усадил.

В сорок восемь Хэнди был достаточно взрослым, чтобы годиться Бенни в отцы, но раньше он никогда не называл Бенни «сынком». В промежутке между семнадцатью и двадцатью Хэнсон Дюрок так удачно вложился в недвижимость, что сорвал куш. У него было крупное, мощное тело; но, кроме широченных плеч и увесистой шеи, в нём не было ничего, что говорило бы о прежней жизни — жизни атлета. Сейчас он был в основном тяжёлым и рыхлым. Когда-то он носился по полю как лайнбекер. В конце карьеры он выглядел так, будто проглотил лайнбекера.

Бенни, напротив, был ростом пять футов десять дюймов — с копной непослушных каштановых волос, глазами цвета слабого чая, носом, который напоминал ему Дастина Хоффмана в «Выпускнике», и загаром, выглядевшим бы куда сексуальнее, если бы из-за него его редкая россыпь веснушек не вспыхивала яркими крапинками расплавленной меди. Сравнивая себя с Хэнди Дюроком — на что он отваживался нечасто, — он утешался мыслью, что заметно умнее брокера. Бенни был уверен: главное — ум, и именно он гарантирует ему со временем подъём на вершины, хотя, если он задумывался о чём угодно в современной Америке — от бизнеса до политики, от искусства до науки, — ему приходилось признать: блеск, филигрань и фокусы почти всегда берут верх над содержанием. Однако он верил, что это торжество эффектности и фальши — состояние преходящее, всего лишь краткий сбой в благородной траектории этой великой страны, которая веками, по большей части, вознаграждала достоинства и упорный труд.

В кабинете Хэнди не было письменного стола. Помимо кресел и приставных столиков, при необходимости в круг можно было придвинуть два прямых стула. На одной стене висели классические доски для сёрфинга, подсвеченные музейным светом — словно это были полотна Дэвида Хокни. Центральным объектом комнаты была модель McLaren Speedtail — в половину натуральной величины, проработанная до мельчайших деталей и безупречно расписанная, — установленная на глянцевом белом постаменте размером с двуспальную кровать. Помимо прочих машин, Хэнди владел Mercedes-Benz SLS AMG, Porsche 911 Turbo S Cabriolet, Bentley Mulsanne, Shelby GT500CR 1967 года и Corvette Grand Sport. Его мечтой было иметь настоящий Speedtail — он стоил около двух с половиной миллионов долларов, — но пока он мог позволить себе лишь эту модель, которую заказал у художника. Он был помешан на машинах.

Бенни было бы неловко держать у себя в кабинете модель в половину натуральной величины того, чего он хотел больше всего на свете — будь то McLaren Speedtail или актриса Райли Кио. Такая демонстративность показалась бы ему позой и дешёвым хвастовством. Но Хэнди был выше подобных сомнений: масштабная модель McLaren Speedtail стояла на собственном постаменте, словно произведение искусства.

Когда они уселись в кресла — Хэнди сел сразу слева от Бенни, — брокер сказал:

— Сынок, я верю, что у тебя впереди блестящее будущее, по-настоящему ошеломительное. И мы оба знаем, что ты этого заслуживаешь. Ты умница. Ты стараешься. Ты честный. Люди доверяют тебе. Это редкость. Так что когда я говорю о твоём будущем, я говорю не как льстец. Я говорю потому, что так оно и будет. Вопрос лишь в том, каким путём.

У Бенни ощущение неприятностей созрело до уверенности: сейчас его жизнь перевернут вверх дном. Он сказал:

— Ну… э-э…

Хэнди широким жестом указал на стену напротив стойки с досками для сёрфинга — там висела коллекция фотографий в рамках: он сам рядом со звёздами бейсбола, легендами баскетбола, иконами американского футбола, знаменитыми актёрами, рэперами, рокерами, богами гольфа и ухмыляющимися политиками, которые умудрялись уходить от ответственности за коррупцию исторических масштабов. Все они пользовались услугами «Сёрфсайд — недвижимость» в многомиллионных сделках.

— У меня столько великих друзей. Я связан со всеми. Вплетён в силовую структуру — и наверху, и внизу, и внутри, там, куда все снаружи мечтают попасть.

Он начал эту речь с улыбкой и говорил с лёгкой напевностью. Но затем нахмурился, и в голосе появилась тьма.

— Я не люблю, когда на меня давят. Я не люблю, когда мне говорят, что делать.

Бенни старался никогда не раскачивать пресловутую лодку, потому что, по его опыту, лодку и без того штормило достаточно часто.

— Я бы никогда не стал говорить вам, что делать, — заверил он брокера.

— Дело вот в чём, Бенни, — сказал Хэнди. И уставился в залитый солнцем день за окном второго этажа — и замолчал.

Прошло, может быть, с полминуты, прежде чем Бенни спросил:

— В чём именно?

Хэнди нахмурился; в лице проступила злость. Он завалился в кресле набок и сказал:

— Я — большая рыба. Может, я и не кит, но я — большая белая акула. Разве я не большая белая акула?

— По меньшей мере, — ответил Бенни. — По меньшей мере — большая белая.

Хэнди скривился, словно хотел сплюнуть, но не сплюнул.

Он трижды ударил кулаком по подлокотнику.

— Беда в том, что я никогда не стану Моби Диком.

Бенни услышал, как говорит:

— Ну, может, это и неплохо… а то будут на вас охотиться с гарпунами и всё такое.

Снова переведя взгляд на синеву неба за окном, Хэнди Дюрок опять замолчал. Лицо его застыло в философской гримасе — а может, точно так же он выглядел на вышке спасателя, когда высматривал в океане тонущего. Потом он встряхнулся.

— То, что я не Моби Дик, — это не намёк на мой шланг.

— Я понял.

— В этом смысле у меня всё более чем в порядке.

— Разумеется, — сказал Бенни и кивнул, соглашаясь.

— Дело вот в чём: когда-нибудь я смогу владеть дюжиной McLaren Speedtail — и наверняка чувствовал бы себя китом. Но, чёрт возьми, китом я от этого не стану. На свете уже есть люди, которые могут купить сотню McLaren и сотню домов к ним в придачу — и всё равно у них на счету останется куда больше денег, чем у меня будет когда-либо. Они — как океан, понимаешь, а я никогда не буду больше, чем пловец, которого некому спасти, если он начнёт тонуть. И знаешь почему, Кэтспо?

Бенни подумал секунду — не потому, что верил, будто сможет ответить (он даже не до конца понял вопрос), а потому, что заметил: от «сынка» Хэнди перешёл к «Бенни», а теперь вот к «Кэтспо», и это казалось опасной траекторией. Он вляпался во что-то, не понимая почему, и ему нужно было осторожнее подбирать слова.

Он сказал:

— Нет. Почему?

— Потому что деньги — это власть, и куча больных людей любит власть ещё больше — куда больше, — чем любит деньги.

— Понимаю, — сказал Бенни, хотя не понимал.

Хэнди подался вперёд и вправо, протянул руку и сжал Бенни колено так, словно заявлял на него права.

— В этом мире не так много того, чему можно доверять, Кэтспо. Но есть одна, чёрт возьми, вещь, на которую можно ставить хоть банк.

— Какая? — спросил Бенни.

— Мне плевать на власть над другими. Я только про деньги. Дай мне гору денег — и всё, чего я хочу: деньги и всякую крутую хрень, которую на них можно купить. У меня голова на месте.

Решив, что безопасно сказать «у вас так и есть», Бенни сказал. Потом добавил:

— Я всегда так о вас говорил.

Хотя не говорил — до этой минуты. Он не подлизывался. Он просто был растерян и встревожен и говорил то, что, как ему казалось, поможет убрать руку с его колена.