Харпер сказала Бенни:

— Теперь, когда он всё разложил по полочкам, я вынуждена с ним согласиться. Тебе нужно доверять Спайку. Он поступит с тобой правильно.

— Спасибо, мисс Харпер.

— Пожалуйста. Бенни, ангел-хранитель может защитить тебя от многих бед, но не от тебя самого.

Хотя Бенни понимал, что она права, его всё ещё пугало признание о семипроцентном уровне провала.

— Ладно, но что это за ангел-хранитель такой, который выбивает из плохих парней всё дерьмо?

— Я не ангел-хранитель, — сказал Спайк. — Я никогда не утверждал, что я ангел-хранитель.

— Он никогда не утверждал, что он ангел, — согласилась Харпер.

— Я крэггл.

— Он крэггл, Бенни.

— Я знаю, что он крэггл. Я не знаю, что такое крэгглы, откуда они берутся, какая у них предыстория, но я знаю, что он крэггл.

У него сам собой вырвался вздох.

— Ладно, мы в этом вместе. Я не хотел быть придурком. Я благодарен за то, что мне дали девяносто три процента шанса вернуть жизнь в нормальное русло, и я сделаю свою часть. Я буду настолько мудрым, насколько умею.

— Мы же иногда будем играть в гольф, да? — спросил Спайк. — Иногда ходить в кино, да? Как мы договорились?

— Да, конечно. Прогуляться по пляжу. Сходить в боулинг. После того, как мы выберемся из этого кризиса.

Спайк широко распахнул руки.

— Обними нас.

— Ах, да ну. Я вообще-то не любитель обниматься.

— Ты — абсолютный любитель обниматься, — сказала Харпер. — Именно такой ты и есть, милый.

Оглядев парковку и убедившись, что сейчас ни хулиганы, ни потенциальные жертвы вроде него самого туда-сюда не ходят, Бенни сказал:

— Спайк, если я тебя не обниму — если я просто не в настроении для объятий в данный момент, — у меня всё равно будет девяносто три процента шанса выжить, да?

— Сто процентов, — заверил его Спайк. — Но мне будет грустно.

Его улыбка дрогнула.

— Очень грустно.

Харпер шагнула вперёд и обняла Спайка.

— Я не хочу, чтобы тебе было грустно. Бенни, нет причин, чтобы кому-то из нас было грустно. Вечер получился отличный — и дальше будет только лучше.

Когда они завершили общее объятие и разошлись, Спайк сказал:

— Я так воодушевлён. Поехали-ка пропустим мистера Ф. Аптона Терона через мясорубку и посмотрим, что из него можно выжать.

Пока мальчишки шли назад к Дому Фелтхаммер через высокий лес, с северо-запада поползли облака, отняли у неба звёзды и украли свет луны.

Поскольку Менгисту Гидада не хотел оставаться один в своей комнате в остаток этой ночи, он последовал за Юргеном и Бенни через окно, через которое они несколько часов назад выбрались наружу. Юрген запер раму и опустил штору. Бенни приглушил свет лампы. По часам у кровати было 2:05 ночи. Вылетев в ночь в приподнятом, приключенческом настроении, теперь они рухнули в свои стулья с безжизненной уступкой правде о том, насколько всё у них плохо.

Прескотт Гэлсбери был мёртв — мёртв окончательно. Уцелевшие агенты ISA покинули территорию школы, увозя обезглавленный труп своего товарища. Миссис Бэйнберри-Смит укрылась в своей лаборатории или в доме директора — безумная энтомологиня, набитая тёмным знанием с дальнего края галактики, решившая перекроить цивилизацию и возвести себя в ранг высшей власти в стране, а то и во всём мире, и при этом позволяющая себе бессмысленные жестокости вроде межвидовой инженерии просто потому, что может.

— Когда-то Брайарбуш, возможно, был всего лишь пансионатом со злом, в общем-то, по мелочи, — сказал Менгисту. — Но теперь это ещё и учреждение беспримерного ужаса и фашистский проект по превращению сыновей видных семей в… в…

Когда Менгисту, похоже, не сумел произнести непроизносимое, Юрген сказал:

— В куклы-носки. Я и раньше знал, что это место как-то меняет мальчишек. Когда они приезжают сюда, большинство самовлюблённые, но некоторые — робкие; и в том и в другом случае это потому, что родители их искалечили. Самовлюблённые становятся ещё увереннее в своём превосходстве, но при этом выражают гордость менее раздражающе, более политично. Робкие обретают железную уверенность в себе. Яркие становятся менее яркими. Бесцветные становятся хоть чуточку ярче. Громкие говорят тише. Тихие говорят жёстче. Неделя за неделей, за исключением Менгисту и меня, каждый мальчишка здесь становится всё больше похож на любого другого мальчишку в Брайарбуше. Иногда мне кажется, что у них у всех уже нет душ. А теперь мы знаем: у них отняли свободную волю. Человеческий улей.

— Мы с Юргеном не хотим меняться. Мы точно не хотим стать куклами-носками.

— Когда мы с другими ребятами, — сказал Юрген, — мы стараемся вести себя как они, чтобы они не заподозрили, что мы отличаемся.

Менгисту поднял над головой сжатый кулак — жест сопротивления.

— Если Юрген или я увидим, что второй и вправду начинает меняться, мы рванём отсюда. У нас есть план.

— Какой план? — спросил Бенни.

— Подробности плана будут раскрыты по принципу «нужно знать». Сейчас тебе знать не нужно, Бенджамин. Но если мы с Юргеном увидим, что меняться начинаешь ты, мы вырвемся и заберём тебя с собой.

— Что бы они ни делали с остальными, — почему это не действует на вас? — сказал Бенни.

— Понятия не имеем, — пожал плечами Юрген.

— Мы живём каждый день, — сказал Менгисту, — боясь, что перемена начнётся у нас одновременно и, будучи в одном и том же состоянии, ни один из нас не заметит перемены в другом. Жизнь в Академии Брайарбуш не способствует здоровому сну, хорошему пищеварению и избеганию частых запоров.

— Мой отец, — сказал Юрген, — будучи тем, кто он есть, мог бы надавить на генерального прокурора, чтобы тот расследовал Брайарбуш по целому ряду оснований. Но если я подниму эту тему, я лишь дам персоналу здесь понять, что то, что меняет остальных, не меняет меня.

Бенни считал, что злодей во всей этой истории — его отчим. Хоть мать никогда и не была особо материнской, он отказывался верить, что она сознательно отправила бы его сюда, чтобы у него вырезали душу.

— Зачем нашим родителям делать с нами такое?

В приглушённом свете его лампы для чтения бледное лицо Юргена, казалось, побледнело ещё сильнее.

— Когда мы с Менгисту это поняли, мы поклялись никогда больше об этом не говорить.

— Разговоры об этом, — сказал Менгисту, — причиняют только боль, а боль ведёт к печали, а печаль ведёт к депрессии, пока депрессию уже невозможно поддерживать, после чего она превращается в злость, а затем злость разрастается до ярости, и человек начинает подумывать о том, чтобы убить своих родителей, что не является ни нравственным, ни рациональным — и, если уж на то пошло, не так-то просто осуществимо без серьёзного риска оказаться в тюрьме. Со временем ты, несомненно, придёшь к тому же ответу, к которому пришли мы, Бенджамин, и он довольно скоро станет шрамом на твоём сердце.

На комнату опустилась мрачная, тяжёлая тишина. Будь они достаточно измотаны, чтобы заснуть в своих стульях, тишина была бы недолгой и вполне терпимой. Но после ночных потрясений сон, вероятно, будет ускользать от них до самого рассвета. Чтобы занять себя чем-то, что могло бы снова завести разговор и положить конец тишине, Бенни обшарил карманы куртки и достал четыре шоколадных батончика, которые купил, чтобы обеспечить себе выживание в столкновении с Багбоем. Он предложил сладости друзьям. Менгисту взял Almond Joy, а Юрген взял чашечку Reese’s.

Разворачивая батончик Hershey’s, Бенни сказал:

— Ещё остался Clark Bar.

— Да, — сказал Юрген.

— Неизбежно, — сказал Менгисту.

На время отложив тему родителей-предателей, они снова разговорились и где-то между тремя и половиной четвёртого всё-таки уснули в своих стульях.

Утром, за завтраком, среди учеников в столовых обоих общежитий пошёл слух, который позже подтвердили официальным объявлением. Ночью доктор Лайонел Бэйнберри-Смит, директор, по-видимому, встал и ходил во сне и упал с лестницы, сломав себе шею. Школьный флаг приспустили до половины мачты, а занятия на этот день отменили.