Остальные трое мальчиков за столом — Нэкер, Хисскас и Норк — словно не замечали тех изменений, что произошли с глазами Сантьяго и Эндрю. Юрген попытался выманить у них реакцию, пожаловавшись, что у него зудят глаза из-за осенней пыльцы, и спросив, нет ли у кого-нибудь ещё той же проблемы. Бенни же раз за разом вставлял замечания о прекрасных глазах тех артисток, чьи ноги, задницы и груди так занимали Рамиреса, пока Норк не спросил, не собирается ли он стать офтальмологом.

Хотя Менгисту был самым речистым из друзей, он, по-видимому, понимал, что ни тонкость намёков, ни даже прямые заявления не вызовут у пятерых соседей по столу ни вдумчивого размышления, ни разумного отклика. Нависая над столом, вытянув шею вперёд, с напряжённым выражением полицейского, допрашивающего подозреваемого в убийстве, он избрал молчание и снова и снова вступал в игру в гляделки с сероглазой парой, а те сдавались через пять или десять секунд. Бенни ни разу не видел, чтобы они смотрели на Менгисту с презрением тех полуземных-полуинопланетных детей из старого фильма «Деревня проклятых»; напротив, они казались озадаченными его поведением и, похоже, списывали всё на обострение его занудства. Это убедило Бенни: даже видя доказательство в зеркале, они не понимали, что произошло с их собственными глазами. Они не знали, что превращаются в… Во что?

Когда час ужина закончился и по звуковой системе дали сигнал расходиться, Юрген быстро протиснулся сквозь толпу, чтобы взглянуть на Феликса Бланкеншипа, ещё одну рабочую пчелу, которая днём суетилась рядом с директрисой. Когда-то голубые глаза мальчика теперь стали серыми, как мышиная шерсть.

Бенни сумел рассмотреть и четвёртого — Маршалла Чо, чёрные как смоль глаза которого выцвели до пепельно-серых.

Несколько минут спустя в комнате Менгисту все трое сидели, развалившись в креслах, и каждый был наполовину в мягком свете лампы, наполовину в тени — в точности как и в комнате Юргена с Бенни; такая атмосфера отвечала подростковому ощущению, будто мир — это сумеречное царство, которое в один день дрейфует к бледной надежде, а на следующий — к тьме и уничтожению. Ни у Бенни не было конфет — ни для утешения, ни в качестве оружия; ни у Юргена под рукой не было украденного ножа для стейка; ни у Менгисту — баллончика с мощным инсектицидом. Они пришли к тревожному выводу, что любое оружие, доступное им, не соответствует той угрозе, с которой они столкнулись.

— Что бы там ни происходило, — сказал Юрген, — к чему бы она ни вела, всё это ускоряется.

— Несомненно, — сказал Менгисту.

Бенни сказал:

— В Брайарбуше все — преподаватели, персонал, ученики, все, кроме нас, — как будто под чарами, загипнотизированы принимать всё, что она делает, всё, что происходит, как просто новую норму, как нечто, о чём не стоит тревожиться, на что и смотреть-то нечего.

— Совершенно очевидно, — сказал Менгисту.

— Я могу лишь предположить, — сказал Юрген, — что если она с полной уверенностью знает, что все они удерживаются в каком-то мороке невежества и иллюзии, при помощи какой-то инопланетной технологии, — значит, она знает и то, что мы трое ослеплены не так, как остальные.

— Бесспорно, — сказал Менгисту.

Бенни сказал:

— В какой-то момент, когда она решит, что время пришло, она придёт за нами, и мы либо станем такими же, как все остальные, либо кончим, как её муж, — не обязательно похороненными рядом с Лестером и Бертой Смит где-то в Канзасе, но уж похороненными точно.

— Безусловно, — сказал Менгисту.

— Нам конец? — спросил Юрген.

— Нам конец, — подтвердил Бенни.

Менгисту сказал:

— У нас есть одно потенциальное оружие — знание.

— Какое знание? — одновременно спросили Юрген и Бенни.

Менгисту сказал:

— Мы должны искать подсказки к тому, как именно она пользуется той силой, которой обладает, и как ей можно помешать. Мы должны искать это знание, и как можно быстрее. Не думаю, что будет мудро искать понимание в её лаборатории, где мы можем наткнуться ещё на одного Багбоя или ему подобных. Но когда она занята в лаборатории, может оказаться весьма плодотворным вломиться к ней в дом и перетряхнуть там всё к чёртовой матери.

Когда он переступил через открытую дверь и вошёл в Палаццо дель Конильо, Бенни почувствовал, будто не только физически съёжился, но и как человек стал менее значительным. Архитектура и внутреннее убранство, казалось, были рассчитаны на то, чтобы сделать его покорным. Это было не то смирение, которое рождается перед величием, чудом и тайной в великом соборе, где смирение, как правило, расширяет дух. Хотя дом поражал масштабом, Бенни чувствовал себя придавленным его тяжестью, даже смутно зажатым, словно в тесноте, и ему хотелось поскорее выбраться отсюда.

Диаметр вестибюля составлял футов сорок. Куполообразный потолок, покрытый сусальным золотом, вздымался более чем на тридцать футов над полом. Стены из полированного красного дерева. Известняковый пол с клетчатой каймой из малахита и чёрного гранита. В центре стоял шестифутовый ореховый стол, французский, возможно двухсотлетней давности, с инкрустацией из слоновой кости, перламутра и серебряной проволоки.

— Архитектор и дизайнер интерьеров были гениями, — заявил Спайк. — Они потратили баснословные суммы, чтобы создать впечатление величия, и при этом применили бесчисленные хитроумные приёмы, чтобы высмеять Х. Эллсворта Терона, доведя всё до чрезмерности — ровно настолько, чтобы возвышенные пропорции и детали стали безвкусными. Они наделили это фальшивое великолепие гнетущим качеством, не уступающим тому, что может навязать самое зловещее готическое здание. Должно быть, Эллсворта Терона они ненавидели всей душой.

— Значит, у белого, белого, белого всё-таки есть свои достоинства, — сказал Бенни.

— Никаких. Это просто другой вид кошмара.

В дальнем конце вестибюля две изогнутые лестницы с позолоченными бронзовыми перилами весом в несколько тонн вели разными путями к одной и той же галерее второго этажа. Харпер промчалась мимо Бенни, спеша наверх искать спальню, где ради её же безопасности держали очередную Арабеллу.

Справа от вестибюля открытые двери вели в огромную библиотеку с антресолью, персидскими коврами драгоценных тонов и несколькими парами массивных французских кресел, обитых тканью с узорами вроде fleur-de-lis. Хотя комната была такой же старой, как и весь дом, она выглядела так, будто её собрали совсем недавно и ещё не успели обжить.

Слева от вестибюля, за другой парой открытых дверей, находилось нечто вроде мужской гостиной с громадным камином из чёрного гранита. Рубиново-красные кожаные диваны и такие же кресла. Бильярдный стол. Бар с восемью табуретами. За стойкой бара — пёстрая фреска: люди в форме на конях доблестно мчатся по пейзажу, усеянному мёртвыми солдатами и прорезанному лентами пушечного дыма, — возможно, по мотивам «Атаки лёгкой бригады» Альфреда лорда Теннисона. Здесь мужчины могли бы собираться без дам на бренди после ужина, сигары и настолько затхлые разговоры, что без открытого окна рисковали бы задохнуться.

Бенни и Спайк пересекли вестибюль к ещё одной паре дверей, за которыми находилась гостиная больше профессионального теннисного корта, с несколькими зонами для сидения. Свет лился с двух огромных хрустальных люстр и исходил от ослепительного множества великолепных ламп Tiffany. По плану Бенни задержался в дверях, а Спайк шагнул через порог.

Даже со своего места он видел человека, сидевшего справа в кресле у приставного столика. В девяносто лет Ф. Аптон Терон не выглядел на свой возраст. Он выглядел гораздо старше. Возможно, его голова и не была крупной картофелиной, которая высохла до почти полного исчезновения влаги; однако складки сморщенной и ломкой кожи, свисавшие по его лицу, требовали более пристального осмотра, прежде чем картофельную гипотезу можно было бы опровергнуть. Какого бы цвета ни были когда-то его волосы, скорее всего, какое-то время они были белыми, прежде чем окончательно приобрести болезненно-жёлтый оттенок рваного шёлка с больного кукурузного стебля. Поскольку Бенни хотел быть великодушным, он предположил, что когда-то нос Терона был таким же прямым и точёным, как у любого, кто родился в истоках новоанглийского общества, а нынешнее его чудовищное состояние — либо свидетельство дегенеративного ринологического недуга, либо следствие десятилетий крайнего злоупотребления алкоголем. Распухший, бесформенный, странно смятый на кончике, темнее бледного лица вокруг, оплетённый выступающими красными капиллярами, этот нос вряд ли выглядел бы более тревожно, даже если бы его когда-то откусила игуана, проглотила, потом его извлекли бы из желудка рептилии и пришили обратно хирургом, так и не окончившим медицинскую школу. Несчастный вид Терона открыл в Бенни кран сострадания. Сочась жалостью к одному из тех, кто намеревался разрушить его жизнь, он чувствовал себя идиотом, но жалость всё равно сочилась, как протекающий кран.