— Подожди. Если твоя тропа — хорошо освещённая, я пойду по ней. Я буду за тобой. Мы будем на одной тропе.

Светодиоды за её сетчаткой потускнели.

— Это не вариант.

Он достал из кармана связку ключей. На ней было два ключа — от его дома и от её.

— Я не хочу возвращать тебе твой ключ. Для меня это значит всё — иметь твой ключ.

Она улыбнулась.

— Тогда оставь его себе, милый.

— Правда? Я могу оставить?

— Если тебе это настолько важно — конечно. Я уже сменила замки.

Он проводил её из кухни по коридору к парадной двери.

— У меня был… разговор с Хэнсоном «Хэнди» Дюроком. Сегодня утром я ушёл из «Сёрфсайд». Ты знала об этом?

— Как я могла не знать, милый? Все знают. Слух уже разошёлся.

Джилл открыла дверь, вышла наружу и обернулась к нему.

— Не дай ублюдкам тебя сломать, Бенни.

— Ублюдкам? Каким ублюдкам? Кому?

— Не знаю кому. Обычным ублюдкам, наверное. Мир нынче ими полон. Послушайся совета Бобби Макферрина.

— Бобби кого?

Она пропела название хита Макферрина номер один:

— «Don’t Worry, Be Happy».

— Ты только что сказала «вечно бродить в горе». Как я могу быть счастливым, если я на тропе вечного горя?

— Тропа, на которой ты сейчас, была бы горем для меня, Бенни. Может, не для тебя. Какая-то жизнь у тебя будет — просто меньше, чем та, что мы планировали вместе.

— Почему?

— Я правда не знаю почему. Наверное, что-то, что ты сделал кому-то. Я не могу в это вляпаться.

— Я никому ничего не делал. Я не из тех, кто что-то делает кому-то.

— Тогда, может, это то, чего ты не сделал. В любом случае, милый, нет причины, почему ты не можешь прожить хорошую маленькую жизнь и быть счастливым. Большинство людей так и не хватают латунное кольцо, но всё равно могут быть счастливы в своей хорошей маленькой жизни.

— Но я хочу большую жизнь.

Даже жалость, с которой она на него смотрела, не делала её менее красивой в его глазах.

— Мы все этого хотим, милый. Вот почему нам нужно быть осторожными, очень осторожными.

— Я осторожен, — заверил он.

— Очевидно, недостаточно. Может, тебе стоит завести собаку.

— Собаку? Зачем собаку?

— Для компании. Люди могут отодвигать депрессию, если у них есть отличная собака.

— Я не в депрессии, я просто растерян.

Она одарила его выразительным взглядом. Никто не умел так смотреть, как Джилл.

— Подумай о собаке, милый.

С этими словами она отвернулась от него. Подошла к своему сверкающему, цвета полуночной синевы Mercedes на подъездной дорожке. Села за руль. Уехала.

Бенни стоял на пороге и смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду. Он остался один за столом — всего лишь десертная ложечка в неполной и бессмысленной сервировке.

Зазвонил телефон. Уверенный, что это Джилл, что она поняла, какую чудовищную ошибку совершила, что она хочет всё исправить, он взял трубку. Женщина из «Мэйвезер — универсальные авиагрузоперевозки» хотела узнать, будет ли кто-нибудь дома завтра между девятью и десятью утра, чтобы принять доставку от Талмиджа Клеркенуэлла из Бока-Ратона, Флорида.

— Конечно, — сказал Бенни. — Мне всё равно некуда идти.

(Несмотря на загадочную и тревожащую видеозапись, полученную Бенни от того старика из Флориды, он всё ещё способен допускать мысль, что наследство, которое он вот-вот получит, может оказаться великим благом. Если вы закоренелый циник — или просто кислый человек, — вам может быть досадна его надежда, и вы можете пожелать, чтобы он усвоил тяжёлый, болезненный урок. Вот так история может пойти не туда и поощрить в читателе худшее из человеческого. Будем надеяться, что рассказ не сделает такого поворота, потому что Бенни — один из нас, в конце концов, и желать ему чудовищной боли — всё равно что желать её самим себе… хотя это как раз та самая драматургия, от которой авторы хихикают со злорадным восторгом).

После убийства его отца, Большого Эла, в одну майскую ночь семилетний Бенни переехал жить к своей бабушке по материнской линии, Козиме Спрингбок. Его матери, Наоми, не требовалось времени, чтобы горевать. Она годами мечтала развестись с отцом Бенни, но боялась его буйного нрава. Теперь, когда Большой Эл умер как следствие барной драки, которую сам же и затеял — не с тем человеком, — мигрени Наоми пошли на спад. Школьный округ, где он преподавал и тренировал футбольную команду, был настоящим гадюшником насилия: и ученики, и учителя нередко становились мишенями банд, державших заведение в кулаке; а в качестве льготы по работе полагалась страховка жизни. Пункт о двойной выплате увеличивал сумму, если причиной смерти был несчастный случай или убийство. Получив безналоговую выплату в пятьсот тысяч долларов, Наоми уволилась из магазина винтажной одежды, решила, что она всё-таки не вегетарианка, перестала тревожиться о том, что её углеродный след приведёт к гибели планеты, и заказала серию морских круизов в экзотические порты — так, чтобы больше двух лет оставаться в разъездах, пока в плавании вокруг Южной Америки не встретит того самого, Мистера Идеального.

Итак, бабушка Козима — тогда сорока семи лет. Ростом примерно пять футов восемь дюймов, стройная, с коротко остриженными чернильно-чёрными волосами и глазами, зелёными, как пластик некоторых дискет Memorex высокой плотности, которые в те годы ещё использовались. Она всегда носила облегающее платье в пол или шелковистый вьетнамский комплект — тунику с брюками, называемый ао дай. Козима двигалась так бесшумно и плавно, что маленькому Бенни она напоминала кошку — кроме тех случаев, когда, не замечая его, проходила через плохо освещённую комнату, и её искажённая тень, словно на ходулях, ковыляла по бледной стене; тогда ему мерещилось, что её человечность — лишь маскировка, а под ней скрывается паук с другой планеты.

Самоубийство первого мужа Козимы и гибель под поездом второго сделали её материально обеспеченной — и лишили всякого желания иметь мужчину в своей жизни. Хотя Бенни было всего семь, когда его отправили жить к ней, она смотрела на него как на мужчину в процессе изготовления. В её доме он был нежеланным, и ей доставляло огромное удовольствие дать ему это почувствовать.

Бенни носил чёрное. Козима покупала ему одежду, и чёрный был единственным цветом, который она ему предоставляла. Пижамы были белыми, когда она их купила, но она выкрасила их в чёрный. Простыни, наволочки и одеяла тоже были чёрными, так что, когда он лежал в постели при свете лампы на тумбочке, его бледные руки казались отделёнными от тела — будто их отсекли от рук другого мальчика и положили к Бенни в кровать как не слишком-то тонкий намёк-угрозу.

Имея степень бакалавра и две магистерские степени, одна из которых — по психологии, Козима была более чем квалифицирована, чтобы обучать внука дома. Бенни уже сам научился читать, понимая текст на уровне третьего класса, так что эта самая базовая часть обучения ему не требовалась; он был достаточно большим самоучкой, чтобы улучшать навык чтения без посторонней помощи. Поэтому в первый же учебный день Козима сразу перешла к теме смерти. В течение следующих девяти месяцев, используя книги и чудовищно наглядные документальные фильмы, она многому научила его о бесконечной зоологии хищников — особенно о том, как они догоняют добычу, разрывают её и нередко пожирают заживо.

Вместо того чтобы внушить мальчику стойкий ужас — или хотя бы фобию всего на свете, от тигров до койотов и сов, — эти мрачные уроки пробудили в нём сострадание к маленьким, безобидным существам, которых съедали, и жалость к хищникам, которых природа обрекла на жизнь насилия, требуя, чтобы для выживания они потребляли много белка. Тигры, наверное, приходили в отчаяние от необходимости убивать, убивать, убивать — но у них не было возможности стать веганами. Глубокая симпатия ребёнка и к добыче, и к хищнику раздражала Козиму. Более того, он упорно держался мысли, что то, как устроена природа, — как бы ни было это печально и страшно, — должно быть лучшим из всех возможных вариантов, потому что если бы существовал способ лучше, то именно так она уже и была бы устроена. Такое отношение не только раздражало его бабушку, но и приводило её в ярость. Хотя она купила ему чёрные кроссовки, на них были небольшие белые элементы рисунка — и теперь она уничтожила их водостойким чёрным Sharpie.