Когда посрамлённый тип перекатился по крыше и свалился мимо правых окон на землю, Бенни сказал:

— «Во-первых».

— Во-первых — что? — спросила Харпер.

— Ты сказала, что, во-первых, Спайк слишком непредсказуем. А была ещё причина — до того, как ты узнала, что у него нет репродуктивных органов, — почему он не твой тип?

— Ну ты же сам знаешь ответ, глупыш.

— Если я его знаю, значит, я не знаю, что я его знаю.

— Он не мой тип, Бенджамин, потому что мой тип — ты.

Выражение его лица было бесценным. Он и правда был ягнёнком.

— Разумеется, — добавила она, — мой тип — при условии, что в него можно внести некоторые небольшие поправки.

Она наклонилась в сторону и поцеловала его в щёку.

Тем временем стрелок с оранжевыми торчащими волосами, зелёной помадой и повреждённой рукой поднялся на ноги и, пошатываясь, ходил всё более широкими кругами, судорожно высматривая на асфальте что-то.

А паукообразный тип, чьё мачете улетело в ночь, очевидно, не видел, как монтировка пронзила ладонь Спайка, не пустив крови и не вызвав крика боли. Он наверняка пожалел бы о своей невнимательности, потому что осмелился выдернуть нож из ножен на ремне и заорать:

— Я тебя выпотрошу, как свинью!

Следом он выдал злобную непристойность, обвиняя Спайка в совокуплении с ближайшим родственником — оскорбление, которое гигант вряд ли воспримет легко, пусть даже у него и не было родственников.

Наблюдая, как перекошенная, но занятная драка разворачивается дальше, Харпер задумалась: почему гигант просто не околдовал этих мужчин, не вывел их из игры, как делал это с Робертом Джерико и другими, оставив им очнуться минут через пять и ломать голову над внезапным необъяснимым исчезновением Explorer и всех, кто в нём был. Он утверждал, что крэгглы людей не убивают; справедливости ради — никто из несостоявшихся угонщиков, похоже, не получил смертельных травм. И всё же нынешняя потасовка, казалось, выходила за пределы даже самого либерального определения слова запугивание, которое он подразумевал — или даже прямо утверждал — как свой единственный приём.

Задумавшись, Харпер не заметила манёвров, с помощью которых Спайк лишил метового психа ножа и впечатал его в левый бок внедорожника. Она вздрогнула, когда истощённая наркотиками связка костлявых конечностей ударилась о заднюю дверь, а лицо прижалось к стеклу так сильно, что черты исказились: он таращился на них, как уродливая экзотическая рыба из аквариума. Он раззявил рот, позволяя полудюжине чёрных гнилых зубов растечься по губам, — а потом соскользнул вниз и исчез из виду.

Бенни сказал:

— «Бояться нечего, хотя может казаться, что есть. Может казаться — очень даже казаться. Но нечего».

Харпер сжала его руку.

— Ты в порядке, милый?

— Это сказал в видеопослании мой двоюродный дед Талмидж, когда сообщил, что отправляет мне наследство авиадоставкой. Дядя Талмидж утверждал, что я могу ему доверять. Я верю, что могу. Думаю, могу. Очень надеюсь.

Стрелок, который секунду назад держался так, будто он — друг из «Заводного апельсина», теперь ковылял всё более широкими кругами, как сломанная заводная кукла, обшаривая асфальт. Спайк окликнул его:

— Эй, дружище. Это ты ищешь?

В правой руке он поднял ключ от дряхлой тачки отморозков — угнанных колёс, которые можно было бросить, когда они отожмут что-нибудь получше. Левой он сделал жест «иди ко мне».

— Обними меня — и я отдам тебе ключ. Можем встречаться здесь каждый год в годовщину нашего вечера и предаваться воспоминаниям.

Уже не уверенный в себе друг, жаждущий ультранасилия, стрелок не побежал в ночь, а рванул к магазинчику при заправке. В другой раз он, возможно, ткнул бы пистолетом кассиру в голову и потребовал бы кассу, но теперь, похоже, усмотрел ценность в том, что граждане стойко держатся вместе, в общем духе общинности.

Мачетник — возможно, отплёвываясь дополнительными зубами — показался на четвереньках и пополз следом за стрелком.

Харпер решила, что дуболом с монтировкой лежит у правого борта Explorer, ждёт, когда вернётся сознание, или притворяется мёртвым.

Спайк сел за руль, захлопнул водительскую дверь и спросил:

— Ты в порядке?

— Я в порядке, — сказал Бенни.

— У нас всё отлично, — поправила Харпер. — Великолепно.

— Я голоден, — сказал Спайк и завёл двигатель.

Переходя через парковку от Explorer к ресторану — и снова, когда они вошли внутрь, — Бенни почувствовал, как у него учащается сердцебиение в ожидании чего-то, чего он и сам не мог назвать. Теперь жизнь казалась бесконечной чередой неожиданных драм, всё ускоряющихся и несущихся к глухой стене судьбы.

Те, кто ужинает вне дома в Южной Калифорнии, обычно едят рано, и после восьми-девяти вечера поток посетителей заметно редеет. Ещё каких-нибудь полдесятка лет назад эта привычка объяснялась тем, что культура Золотого штата была так богата возможностями, что большинство предпочитало поскорее перейти к любимым развлечениям, а не засиживаться за ужином. В последние же годы безопасные улицы стали лишь горьковато-сладким воспоминанием, и те, кто по-настоящему чувствовал дух времени, предпочитали возвращаться домой пораньше и запирать двери.

В заведении, куда дружки по судьбе привели свои аппетиты, три четверти столиков пустовали, зато в соседнем баре всё ещё шумела толпа. Роль чрезмерного алкоголя в личном разрушении, распаде семей, смертельных ссорах и дорожных авариях была понятна давно. Куда меньше внимания уделяли тому, что в гнетущие и опасные времена легионы людей опираются на коллективное употребление спиртного, чтобы испытать ощущение благополучия и уверенности в будущем — пусть ложное, — а это делает их более лёгкой добычей, когда они отправляются домой через мир, где хищники либо трезвы, либо — что хуже — сидят на наркотиках, которые делают их гипербдительными к тому, кто в стаде самый уязвимый зверёк.

— Я бы выпил вина, — сказал Бенни после того, как хостес проводила их к кабинке, где он устроился рядом с Харпер, а напротив сидел Спайк. — Я не чувствовал себя таким взвинченным с той ночи, когда агенты ISA убили Багбоя. Но при данных обстоятельствах я хочу сохранить ясную голову.

— Багбой, — сказала Харпер. — Похоже на воспоминание, которым стоит поделиться.

— Для ужина это неподходящая тема, — заверил её Бенни.

Их официант, Шейн, был симпатичным парнем лет двадцати с небольшим, с аккуратно ухоженной щетиной, которая, хотя сейчас и в моде, напоминала Бенни о толпах бездомных мужчин — тех, что ставят палатки в парках или валяются без чувств в спальниках на тротуарах, усыпанных пустыми ампулами из-под наркотиков. Бенни не понимал многих модных трендов — вроде колец в брови, обуви без носков и костюмов с шортами вместо брюк — если только их смысл не в том, чтобы сказать Смотрите на меня, что, по мнению Бенни, всегда было ошибкой. Когда ты привлекаешь к себе внимание, находятся плохие люди, которые решают сделать с тобой то, чего ты не хочешь. Как бы то ни было, Шейн оказался столь же расторопным, сколь и щетинистым: принял заказ — и потом принёс именно то, что они хотели, а не то, как он сам интерпретировал их желания.

Харпер получила салат «Кобб», а Бенни — чизбургер с двойной котлетой, беконом и особенно хрустящей картошкой фри. Спайк принялся за два заказа филе-миньона с брокколини и мини-морковью, с двумя порциями жареной моцареллы, затем — за жареный лосось с рисом басмати и брюссельской капустой, затем — за две пиццы пепперони с двойным сыром. И за целый мясной рулет.

Будучи представителем поколения, которое считало добродетелью не только игнорировать, но даже аплодировать чужим излишествам (к этому поколению относился и Бенни, хотя он не чувствовал себя его частью), Шейн никак не прокомментировал, как волнами прибывает на сторону стола Спайка еда в объёмах, способных прокормить небольшое семейство. Пристыжение за полноту ещё существовало в некоторых непросвещённых уголках общества, но пристыжение за мышцы никогда не было распространено сколько-нибудь заметно — особенно если потенциальная мишень таких комментариев выглядела так опасно, как Спайк.