— Неважно. Ты не поймёшь, Бенни. Ты слишком мал, чтобы понять. Да и вообще, тут не до чего докапываться.

С каждой милей буря усиливалась, пока не стало казаться, что это уже не метеорологическое явление, не просто непогода, а планетарная катастрофа: будто деревья хлещет не ветер, а сама земля под ними яростно содрогается; будто дождь — вовсе не дождь, а океаны, вырванные из глубин и швыряемые на сушу из-за сбоя и внезапной перемены во вращении Земли. Это было не то время, когда можно оставаться одному, — или с матерью, рядом с которой всё равно чувствуешь себя одиноким.

— У меня были друзья, — сказал Бенни.

— Что ты хочешь сказать?

— В Брайарбуше у меня было двое друзей. До этого у меня друзей никогда не было.

— Конечно, были у тебя друзья и раньше.

— Нет. Никогда раньше.

— Ну, если у тебя и не было друзей, то лишь потому, что ты всегда держался особняком.

Он был с этим не согласен.

— Просто раньше у меня не было шанса.

Он чувствовал на себе её пристальный, жёсткий, изучающий взгляд, но сам смотрел только на сжатые кулаки у себя на коленях. Кажется, он начинал кое-что понимать — насчёт Каира, — и не хотел видеть в её глазах ничего, что подтвердило бы его догадку.

Она сказала:

— Иногда ты такой странный мальчик, Бенни. Я не всегда тебя понимаю, но я стараюсь. Ты хоть понимаешь, как сильно я стараюсь тебя понять?

Он не посмел ответить на этот вопрос.

— Куда ты меня везёшь?

— Из Сан-Франциско ты полетишь на юг, в Лос-Анджелес. Ты будешь жить у женщины огромной учёности, Фернзеен Либхабер, и она займётся твоим домашним обучением.

— Что это вообще за имя такое?

— Можешь звать её доктор Либхабер или миссис Либхабер. Не называй её Ферн, если только она сама тебе этого не позволит.

— А ты куда? Где будешь жить?

— У меня была тяжёлая жизнь, милый. Сначала под пятой Козимы, потом я встретила и вышла за Большого Эла. Ты ведь помнишь своего отца, Большого Эла?

— Всего шесть лет прошло с тех пор, как я видел, как ему выстрелили в спину.

— Шесть лет, — задумчиво повторила она. — Кажется, будто прошла целая жизнь, пока не назовёшь точную дату. В любом случае Большой Эл был грубым тираном. Козима, Большой Эл, а потом Джубал-извращенец. У меня была тяжёлая жизнь.

Бенни всё так же смотрел на свои руки. Он и сам не заметил, когда разжал кулаки, но ладони уже лежали у него на бёдрах, раскрытые вверх. Было в его руках что-то печальное. Они казались руками, которые забыли, как хватать и удерживать, — руками, которые перестали даже пытаться что-либо делать.

— У меня была тяжёлая жизнь, — повторила Наоми. — Но я нашла место, где счастлива. Счастлива наконец-то. Я купила дом на озере Комо, в Италии. Комнаты там полны света, а вид просто чудесный. А еда, Бенни! Прекрасные рестораны в нескольких минутах ходьбы — по одному на каждый день недели, — и вина под стать этой еде.

— Когда я тебя увижу?

— О, часто, часто. Всякий раз, когда я буду в Штатах, мы станем веселиться вместе. Будем делать что-нибудь захватывающее.

Бенни не хотел ехать в Италию. Ему больше не хотелось быть с матерью, хотя когда-то он этого страстно желал. И всё же он должен был спросить:

— А почему я не могу поехать в дом на озере Комо?

— Ох, милый, в Италии всё совсем по-другому. Ты не знаешь языка. Обычаи. Люди. Ты там пропадёшь. И друзей ты там никогда не заведёшь. Тебе нужно закончить домашнее обучение здесь, в Америке, — а потом перед тобой будет открыт весь мир.

— Наверное, это логично, — солгал он.

— Это совершенно логично. Тебе понравится доктор Либхабер, и, когда она с тобой закончит, ты станешь культурным молодым человеком. Так что… до Сан-Франциско ещё как минимум четыре часа, даже с той скоростью, с какой ведёт Омар. Расскажи мне про Брайарбуш. Я хочу услышать всё.

— Ты бы мне не поверила, если бы я рассказал, — сказал Бенни.

— Конечно, поверила бы. С чего бы мне тебе не верить? Ты всегда был правдивым мальчиком.

— Ну, — сказал он, — где-то в азиатских джунглях миссис Бэйнберри-Смит укусило умирающее внеземное существо, и вместе с укусом оно впрыснуло ей все знания своей расы. А потом, уже в Брайарбуше, она начала проводить межвидовые эксперименты, и Прескотт Гэлсбери…

— Подожди-подожди. Кто такая миссис Бэйнберри-Смит?

— Она была женой Лайонела Бэйнберри-Смита, но…

— А этот Лайонел кто?

— Хедмастер. Но он вроде как сорвался…

— Хедмастер? Это ещё что такое?

После паузы Бенни сказал:

— Так у них называют человека, который руководит школой вроде Брайарбуша.

— А почему бы не назвать его директором?

— Я думал, ты с ним встречалась.

— Всем занимался Джубал. Я не разбираюсь в школах-пансионах, как их искать, как выбирать подходящую, как всем этим заниматься. Так что там с экспериментами миссис Бэйнберри-Смит?

Руки Бенни лежали на бёдрах, ладонями вверх, а пальцы подогнулись, как лапки какого-то бледного мёртвого насекомого.

— Видишь ли, это просто фильм, который я видел. Я хотел попробовать рассказать его так, будто всё это и правда случилось в Брайарбуше.

— Зачем тебе это?

— Ну, наверное, чтобы тебя развлечь. Брайарбуш был скучным местом. Я просто хотел, чтобы тебе было интереснее.

После паузы Наоми сказала:

— В лимузине великолепная аудиосистема, и есть спутниковое радио Sirius. Почему бы нам не послушать музыку?

— Это хорошо.

— Какую музыку ты любишь?

— Какую любишь ты.

— Я выберу что-нибудь весёлое.

— Ладно.

— Там, во льду, есть бутылки воды, кокосовая вода и холодный несладкий чай. Бери, что хочешь.

— Возьму.

— И закуски тоже есть. Полезные чипсы, какие-то французские крекеры, семечки, вяленая закуска без мяса — из чего-то там сделанная.

— Звучит неплохо, — сказал он.

Сан-Франциско казался таким же далёким, как Каир.

Из-за тёплого оттенка освещённая фонарями дорожка из плитняка напомнила Бенни дорогу из жёлтого кирпича из фильма, только вот пританцовывать по ней ему совсем не хотелось. Он шёл следом за Харпер, Спайком и уиппетом, который скользил на длинных ногах, высоко держа голову и не виляя хвостом. Собака провела их в дом с многочисленными книжными шкафами, до отказа набитыми книгами.

Во всём остальном внутренность дома ничем не походила на его наружность. На стенах висели жуткие до чёртиков полотна экспрессионистов и абстрактных экспрессионистов стоимостью в десятки миллионов долларов. Когда они проходили мимо картин, Спайк сказал:

— Фрэнсис Бэкон. Так и не научился рисовать. Пользовался размазнями, завихрениями, рваными росчерками и тревожащими формами, чтобы пугать зрителя. Эдвард Мунк. Почти всю жизнь прожил на грани безумия, побывал в лечебнице, был тяжёлым алкоголиком. А, Джексон Поллок. Художественного образования почти не получил. Швырял краску на холст, капал ею, наносил палочками и даже кулинарными спринцовками для индейки. Тоже тяжёлый алкоголик. Погиб в автокатастрофе. Всех троих обожают за бессвязность, воплощённую в их работах, и работы их весьма коллекционны.

Собака провела их в кухню, такую же строгую, как у Бенни, только не целиком белую, а чёрно-белую. По дальнюю сторону центрального острова между двумя просторными вращающимися стульями со спинками и подлокотниками стояла женщина.

Перед одним из стульев лежала раскрытая книга. Рядом стояли бокал красного вина, лежали вилка, салфетка и белая тарелка, в которой было что-то похожее на стейк тартар, украшенный каперсами и рубленым луком.

Женщина подняла уиппета и посадила его на один из стульев. Собака деликатно лизнула ей руку, а потом свернулась, словно собиралась заснуть.

— Ллевеллин Урнфилд, — сказал Спайк.

— А кто же ещё? — спросила она. — Я та, кто я есть.

Она села на второй стул с властным выражением судьи, а они остались стоять по другую сторону острова лицом к ней, словно адвокаты, вызванные к судейскому столу, чтобы получить выговор за выходки в зале суда.