Ллевеллин Урнфилд уставилась на него, сражённая редким для неё мигом недоумения.

— Я совершенно не понимаю, что вы сейчас сказали, мистер Кэтспо. Вы нарочно стараетесь быть глупым или просто ничего не можете с этим поделать? Неважно. Это был риторический вопрос.

— Она и правда считает себя недосягаемой, неуязвимой, — сказала Бенни Харпер.

Либо Урнфилд этого не услышала, либо просто не была способна услышать. Она перевела внимание на Спайка.

— Вы. Как, вы сказали, вас зовут?

— Спайк.

— Вы сказали, что можете объяснить, кто вы такой и как здесь оказались. Я готова вас выслушать, хотя советую быть кратким: я занятая женщина.

Спайк не заставил себя просить дважды.

— Я крэггл.

— С виду вы ничуть не кряжистый. В вас есть лоск, и выглядите вы как большой ком мышц.

— Крэггл. Не кряжистый. Если объяснять это как можно понятнее существу вашего вида, — разъяснил Спайк, — крэггл — это по большей части безобидное сверхъестественное существо, чья миссия — помогать хорошим людям жить безопасной и осмысленной жизнью, когда им чинят препятствия и причиняют зло такие, как вы, — хорошим людям, которые могли бы принести миру пользу, сделать его лучше и поднять дух другим, творить добро там, где вы творили бы зло.

Во время этой речи Ллевеллин Урнфилд попробовала своё вино и поставила бокал на место.

— Добро и зло — понятия относительные, а потому бессмысленные. Чтобы ускорить вашу декламацию, скажу сразу: оскорбления ко мне совершенно не пристают.

— Это я уже заметил. Короче говоря, я телохранитель Бенджамина, его друг и дружок по судьбе. Сейчас я покажу вам такие способности, что вы поймёте: силы неравны и вам следует отступить, перестать мучить тех, кто нравственно выше вас, и уползти обратно в ту змеиную нору, откуда вы выползли. Если вы не умрёте от сердечного приступа и не сойдёте с ума от того, что сейчас увидите, то всё равно не запомните ни того, что я вам сказал, ни того, что показал. Однако ужас останется с вами и будет гноиться, превращаясь в целый выводок фобий, так что вы уже не окажетесь достаточно дееспособной, чтобы продолжать свои замыслы по переделке мира на ваш вкус.

И снова Урнфилд улыбнулась — улыбкой, острой как бритва и изогнутой, как поварская меццалуна.

— Я ничего не забываю. Я помню каждую обиду, которую лелеяла с колыбели.

— Тогда сердце у вас, должно быть, очень чёрное, — сказал Спайк. — Моё — нет. Вот, сейчас покажу.

Как и в случае с Ф. Аптоном Тероном, он вырвал бьющееся сердце из груди и протянул его ей; кровь закапала на остров.

Урнфилд дёрнулась, но не вздрогнула, откинулась на дюйм назад в кресле, но не отпрянула.

— Что это за фокус?

— Фокус? — сказал Спайк. — Нет, по-моему, всё это очень даже настоящее, но я сейчас присмотрюсь получше.

Его глаза выкатились из глазниц на жгутах из мышц, кровеносных сосудов и зрительных нервов и повисли вокруг пульсирующего сердца, разглядывая его то с одного угла, то с другого.

По-видимому, Ллевеллин Урнфилд была куда дальше от здравомыслия, чем казалось до сих пор. На всё это она смотрела так, словно зрелище было любопытным, но никак не настолько шокирующим и чудовищным, как то, что ей приходилось видеть каждый день. Например, как из водопроводного крана бесконечным потоком выползают змеи. Или как её дневные служащие режут на обед живых младенцев. Или как по полу и стенам кишат огромные тараканы с человеческими головами. Такое видят хронические алкоголики во время белой горячки.

— На Комик-Коне вы соберёте толпу, — сказала она, — но реакция будет куда сильнее, если вы потратите время и придумаете костюм получше, чем та одежда, которая сейчас на вас.

И тут выяснилось, что у неё припасён и свой жестокий сюрприз. Со своей стороны острова, с полки, скрытой под столешницей, она достала пистолет, в патроннике которого уже был патрон, и выстрелила в Харпер Харпер.

На четвёртом из пяти спокойных лет, проведённых у доктора Фернзеен Либхабер, Бенни ненадолго вышел из своего отшельничества: взял уроки вождения и получил права на управление автомобилем.

Теперь, в субботу, прожив два дня самостоятельно, на следующий день после своего восемнадцатилетия, он купил подержанную Honda и отправился в долгий путь на север, к Академии Брайарбуш. Он и сам не до конца понимал, почему его так тянет вернуться на кампус. Тогда он ещё не знал, что Менгисту и Юрген исчезли в лесу в тот день, когда Наоми приехала за ним на лимузине, чтобы увезти его, и не знал, что отряд из шестидесяти двух специалистов по поиску и спасению не сумел обнаружить ни малейшего их следа.

(Крайне важно помнить, что эта удручающая весть о судьбе Менгисту и Юргена уже сообщалась раньше, в эпизоде, происходившем в настоящем времени, спустя много лет после той поездки, о которой сейчас пойдёт речь. В той сцене Бенни вспоминал именно ту, что разворачивается перед нами теперь. Иногда истории приходится строить именно так, и с этим ничего не поделаешь — остаётся лишь дать вот такое разъяснение и дружеское напоминание).

Даже если бы мальчики не погибли, пытаясь бежать, в Брайарбуше их всё равно уже не было бы: Юргену было бы девятнадцать, а Менгисту — двадцать. После восемнадцати в академии не оставался ни один ученик. Отчасти Бенни ехал туда в надежде, что ему удастся уговорить отдел по работе с выпускниками сообщить нынешние адреса двух единственных друзей, которые у него когда-либо были.

Ему, конечно, было также любопытно, остаётся ли миссис Бэйнберри-Смит по-прежнему директрисой и превратила ли она уже весь ученический состав в сероглазых рабочих пчёл, а ещё — до каких пределов и с какой целью она сумела применить внеземную науку, впрыснутую ей тем яростным укусом.

(Не менее важно помнить и то, что в современной по времени главе под названием «Не навреди» уже было сказано: директриса взорвала себя вместе с несколькими учениками Брайарбуша — трагедия для мальчиков, погибших при этом, но, возможно, счастливый исход для мира, избавленного от зла инопланетной технологии. Нынешняя глава относится к более раннему периоду жизни Бенни, когда о взрыве он ещё не знал).

Если учесть ужасы, свидетелем которых Бенни стал за недолгое время учёбы в этой отдалённой школе-пансионе, можно было бы счесть странным, что он возвращается туда, понимая, что рискует не только свободой, но, возможно, и жизнью. Но именно друзья делают жизнь стоящей; а когда у человека друзей было всего двое — да и то меньше трёх месяцев, — желание вновь соединиться с ними спустя полдесятилетия может оказаться непреодолимым, несмотря на опасность.

Кроме того, его влекло нечто, чему он не мог дать названия. Перед внутренним взором живо стояла фигура поразительно хорошо сложённой директрисы, одетой во всё чёрное и держащей в руке хлыст. Ему не хотелось верить, что над ним тяготеет унизительное эротическое влечение, но себя он знал достаточно хорошо, чтобы понимать: себя-то он как раз знает не до конца. Порой во время долгой дороги он слышал голос, говоривший с ним и его друзьями на языке другого мира и звучавший из головы Лайонела Бэйнберри-Смита, когда та парила внутри стеклянной сферы. Скорее всего, теперь он слышал всего лишь память об этом голосе, хотя не мог исключить, что он был более зловещим, чем просто воспоминание.

По этим причинам — и, возможно, ещё по каким-то другим — он выехал на север из пригородного разлива вокруг Лос-Анджелеса, заночевал в Санта-Розе, к северу от Сан-Франциско, а на следующее утро рано двинулся дальше — к неизвестности.

В воскресенье после полудня Природа почтила смелое, хотя, возможно, и безрассудное возвращение Бенни в Брайарбуш тем, что создала в точности ту же атмосферу, какая стояла в день, когда мать увезла его оттуда на лимузине. Небо затянулось тревожной серостью мёртвой ткани, прорезанной чёрными язвами. Над всем висело погребальное предгрозовое затишье, и тёмные вечнозелёные деревья походили на гигантских монастырских плакальщиков, чьи рясы неподвижно свисали в безветренном воздухе.