Хоть отца он почти не знал, мать знал слишком хорошо — и презирал её сильнее, чем Эллсворта. Поскольку Аптон очень походил на отца, Пелагия не могла заставить себя дать ему даже малую долю той ласки, которой осыпала младшую дочь — та на Эллсворта не походила, зато поразительно напоминала кинозвезду, которая часто приезжала в «Каса Глупое Название» на неделю и больше. Сестра получала всё, что хотела; Аптон получал то, что мать считала для него заслуженным.

Сестре было семь, когда она получила кролика, которого так желала, и назвала его Паудерпафф, — тогда как её десятилетнему брату продолжали отказывать в собаке, о которой он умолял годами. Однажды ночью, когда все спали, Сестра вышла из комнаты и, по всей видимости, упала, ударилась головой о борт бассейна и, потеряв сознание, ушла под воду; утром её нашли утонувшей. Скорбя по сестре, Аптон почтил её память, взяв на себя заботу о Паудерпафф. Белого кролика он переименовал в Арабеллу — в честь погибшей девочки.

Когда Аптону было пятнадцать и он только что получил третьего кролика, Эллсворт развёлся с Пелагией, оставив за собой и «Каса Дуби Дуби Ду», и опеку над сыном, а ей выплатив тридцать миллионов долларов согласно условиям брачного договора. После этого Аптон больше никогда не видел мать, хотя каждый год в день его рождения — до самой её смерти — она присылала ему новую фотографию сестры.

Хотя после развода Аптон иногда виделся с отцом, воспитывали его мистер и миссис Гамфри, исполнявшие роль родителей. Норберт Гамфри был управляющим поместьем и дворецким в одном лице, а Зенобия Гамфри — поварихой. По натуре они не были добрыми людьми, но умели понимать, когда им в руки падает удача. Они следили, чтобы юный Аптон имел всё, чего хочет, — больше, чем ему нужно, — а он, в свою очередь, никогда не сообщал о том, что знает о множестве игр, которые они вели с расходами поместья, и о суммах, которые они присваивали.

Через двенадцать лет после развода Эллсворт умер, и Аптон вступил в наследство. Гамфри, с инстинктом выживания двух кроликов в мире волков, подозревали, что их могут уволить и заменить честными работниками. Зенобия произнесла предупреждение, замаскированное под невинное замечание:

— Ах, дорогой мальчик, посмотри на себя: красивый хозяин Палаццо дель Конильо. Как быстро проходит время. Кажется невозможным, что родители доверили тебя нам с Норбертом двенадцать лет назад — и что прошло уже семнадцать лет с тех пор, как твоя любимая сестра была утоплена.

Даже если бы левый уголок её рта не изогнулся в едва заметном намёке на усмешку, Аптон всё равно понял бы угрозу, заложенную в формулировке «была утоплена», когда верным выражением при случайной смерти было бы простое «утонула».

На это тонкое вымогательство он ответил тем, что немедленно поднял Гамфри жалованье на двадцать процентов и щедро расширил оплачиваемый отпуск с двух недель до четырёх. Позже в том же году, когда они отдыхали в Лас-Вегасе и жили в президентском люксе со спа двенадцать на двенадцать футов, они погибли от странного поражения электрическим током: из-за поломки насоса и сбоя изоляции спа напряжение попало в воду.

Через посредника снимки погибших тихо предоставил инженер отеля Иван Кракник, отвечавший за то, чтобы обширные механические системы работали без передышки. Снимки удовлетворяли: Гамфри заплатили должную цену за вероломство, за то, что не были «Лучшими», за то, что выкраивали мелкие суммы неэлегантно и бездумно, выдавая себя за грязноватых уличных уголовников в ливрее.

Поскольку Аптон уже проводил собеседования с новыми семейными парами, которые могли бы стать управляющим и поварихой, он сумел заменить Гамфри на следующий день после своевременного инцидента в Вегасе. Управление персоналом из восемнадцати человек — включая работников дома и садовников — пошло без сучка без задоринки.

После этого на протяжении следующих шестидесяти трёх лет жизнь Ф. Аптона Терона текла гладко: насыщенная и полноценная, определяемая безусловной любовью крупных белых кроликов, накоплением всё большего богатства и энергичным уничтожением карьер тех отсталых личностей, которые обладали качествами и потенциалом подняться в позиции, с которых они могли бы — так или иначе — бросить вызов неуклонному движению к утопии, создаваемой их «Лучшими». В девяносто он считал себя счастливчиком: ему выпала жизнь, полная цели и смысла.

Шприцы лежали на столике рядом с креслом — под разноцветным пологом лампы Tiffany. Рукав рубашки был закатан, обнажая катетер, который доктор Пинч поставил ему в левую руку.

На столике лежало и небольшое устройство дистанционного управления — чем-то похожее на брелок от гаражных ворот. На нём было две кнопки: красная и зелёная.

Аптон владел множеством компаний, среди которых была и сравнительно небольшая Ob & Ob — сокращение от Obstruct and Obliterate, «Преграждать и уничтожать»: она устанавливала системы безопасности с защитными и наступательными возможностями, а также комнаты-убежища, способные пережить даже тактический ядерный взрыв, если он произойдёт не ближе чем в шестидесяти четырёх ярдах. Работали они в основном на объектах, принадлежащих «Лучшим», хотя были и жестокие диктаторы, которым имело смысл угождать. Ob & Ob проделала в этой гостиной отличную работу.

К их огорчению, обычных охранников отправили по домам, заверив, что одну эту ночь Аптон будет в безопасности и без них, — хотя он ничего не объяснял. Он верил, что они искренне за него тревожатся, потому что знают: он великий человек.

Ожидая развязки, он держал бутылку рутбира и потягивал его через соломинку. Рутбир-флоуты с французским ванильным мороженым нравились ему больше, чем напиток сам по себе; однако сейчас большой стакан и длинная ложка, необходимые для флоута, было бы труднее в случае чего отставить, чем простую бутылку. Ему нужно было оставаться быстрым и ловким, чтобы встретить внезапную угрозу. Даже спустя столько лет он помнил, как Сестра любила рутбир-флоуты, — но, разумеется, теперь она их больше не могла пить. Он намеревался приготовить флоут позже, когда его посетители — кем бы они ни оказались — будут уже надёжно мертвы.

По всему дому прозвучал сигнал: автомобиль свернул с улицы и въехал на подъездную дорожку.

Он должен был считать, что те, кто, судя по всему, представляет Бенни Кэтспо и кто ранее унизил Оливера Ламберта, эсквайра, осмелились зайти в его паутину.

Сделав ещё один глубокий глоток газировки, он отставил бутылку и взял один из шприцев. Он нажал на поршень ровно настолько, чтобы выпустить из иглы короткую струйку содержимого, — убеждаясь, что не введёт себе в кровь эмболию. Он состыковал иглу с катетером и ввёл полную дозу. То же он повторил со вторым шприцем, обеспечив себе в сумме шестьдесят кубических сантиметров противоядия. Пустые шприцы он засунул под кресло, рукав закатал обратно и положил особый пульт на сиденье — к бедру, где его вряд ли заметят.

После того как они обнялись всей компанией у ресторана в Ньюпорт-Бич, они сели в Explorer. Спайк выехал с парковки, повернул налево — и они мгновенно оказались примерно в двадцати с лишним милях к югу от Ньюпорта, съезжая с межштатной автомагистрали I-5 у Сан-Клементе.

Оригами-трюк со складкой времени оказался не менее ошеломляющим, чем прежде. Бенни вцепился в края сиденья так, словно фундаментальная структура Вселенной стала нестабильной, словно машина могла в любой миг самопроизвольно разобраться и силой гравитации осыпать на дорогу его и всё содержимое салона.

К обнесённому стеной поместью Ф. Аптона Терона вела мощёная булыжником подъездная дорога на две полосы. Слева стояла сторожка. Массивные, богато украшенные ворота были призваны приводить простых смертных в робость перед блеском олицетворённого ими богатства. Целый клан бронзолитейщиков, должно быть, набил себе синяков, растянул связки, содрал кожу и заработал тяжёлые грыжи, пока возводил эту конструкцию. Сейчас створки этого заграждения стояли распахнутыми.