Бенни смотрел на неё с изумлением: он растерялся от того, как она приспосабливалась к этой безумной ситуации, словно гиганты по имени Спайк регулярно входят в её жизнь и рассуждают о том, что заставят людей пожалеть, что те родились.

— Я тебя прекрасно понимаю, — сказал Спайк. — У тебя есть обязательство перед мистером Джерико, как у меня есть обязательство перед Бенджамином. Это весьма похвально.

— У тебя нет передо мной никаких обязательств, — запротестовал Бенни.

— Это не тебе решать.

— О, правда? И кто же тогда решает?

— Тебе не позволено знать.

— На кого ты работаешь?

— Я свободный агент. Сейчас я работаю на тебя.

— На меня? Но я не плачу тебе за то, чтобы ты заставлял людей жалеть, что они родились.

— Следовало сказать иначе: я буду действовать в твоих интересах. Бесплатно. Деньги мне не нужны. — Щурясь, с выражением отвращения, Спайк оглядел гостиную. Хотя в этом слове не было шипящего, у него получилось прошипеть его. — Белое, белое, белое.

Бенни не разозлился; правда не разозлился. Злость ничего не решает. Но он и не автомат: на него наваливались другие эмоции — множество других эмоций, таких как недоумение, раздражение и тревога. Сейчас он был тревожен, раздражён и озадачен одновременно, и держать в себе столько сильных чувств сразу было изматывающе. Ему хотелось лечь, но нужно было оставаться на ногах, готовым бежать.

— Что с тобой не так? С тобой что-то очень не так. Я не буду участвовать в убийстве. Это сумасшествие. Это безумие.

— Нам не придётся убивать мистера Дюрока, чтобы выжать из него информацию, — заверил Бенни Спайк. — Его вынудили сделать то, что он сделал. Настоящие злодеи — другие. При должной мотивации мистер Дюрок скажет нам, кто хотя бы один из них. Я помогал многим, таким как ты, Бенджамин. Я умею это делать. Это моя миссия в жизни. Другой у меня нет.

— «При должной мотивации»? Это как понимать?

Вместо ответа Спайк сказал:

— Однако ты должен понимать: возможно, до конца ночи мы выйдем на того, кому так же приятно будет прострелить тебе голову, как приятно ему было подтолкнуть уничтожение твоей карьеры. Тогда нам, возможно, придётся устранить его. В таком случае это будет самооборона, не убийство, — всего лишь оправданное лишение жизни.

— «Всего лишь оправданное лишение жизни», — повторил Бенни. — Ну так вот, тебя, возможно, удивит, но я ни разу в жизни не занимался оправданным лишением жизни, и я не стану участвовать в этом ни сегодня, ни завтра, ни вообще никогда.

Харпер похлопала его по плечу так, как похлопала бы по голове в целом хорошую собаку, которую временно взбудоражил приход почтальона.

— Ну, Бенни, никогда не знаешь, какие трудные выборы может подкинуть тебе жизнь.

Бенни уставился на неё в изумлении.

Она похлопала его ещё.

— Ты очень милый, и это хорошо. Девушке нравится, когда парень милый. Но ты ещё и очень наивный, и это уже не так хорошо.

— Уважай маленькую леди, — посоветовал Спайк. — Она стоящая.

— Ты уволен, — сказал Бенни.

Спайк улыбнулся и покачал головой.

— Ты не можешь меня уволить. Я не работаю на тебя. Я работаю в твоих интересах. — Пощадив люцитовую лампу, гигант двинулся через комнату к Бенни; его улыбка казалась улыбкой терпеливой и искренней, хоть и хрупкой, привязанности. — Доверься мне, Бенджамин, и я всегда буду по-доброму относиться к тебе, даже когда твоё поведение досадное.

— «Досадное»?

— Это значит: «раздражающее, досаждающее, провоцирующее».

— Я знаю, что это значит, — сказал Бенни, видя, как нарушитель будто увеличивается с каждым шагом.

Клюшка для гольфа висела у него сбоку. Не осознавая, что делает, он поднял её — не над головой, лишь до груди. Когда Спайк навис над ним, Бенни решил, что девятки-айрон для этого недостаточно, что даже топора было бы недостаточно, и что, в сущности, недостаточен он.

— Она тебе не понадобится с мистером Хэнсоном Дюроком, — сказал Спайк.

Он взял клюшку у Бенни, завязал стальной стержень узлом, будто тот сделан из теста для кренделя, и уронил девятку-айрон на пол.

— Круто, — сказала Харпер.

Бенни прикинул: если он обхватит ладонями шею Спайка, пальцы не сомкнутся. Даже близко. Вместо того чтобы пытаться подтвердить справедливость этого наблюдения, он вспомнил то, что гигант сказал раньше.

— «При должной мотивации». Как ты собираешься должным образом мотивировать Хэнди Дюрока, чтобы он сказал нам, кто вынудил его вышвырнуть меня из «Сёрфсайд»?

— Скорее всего, сработает запугивание, — сказал Спайк.

У него изо рта пахло сладкими булочками с корицей, греющимися в духовке.

— А если запугивание не сработает? — спросил Бенни.

— У меня есть другие приёмы.

— Я хочу знать, какие.

Спайк вздохнул.

— Ну, один из них я называю «шок и трепет».

— Мне не нравится, как это звучит.

— А мне вроде как нравится, — сказала Харпер.

— Шок и трепет не подразумевает насилия, — сказал Спайк.

— Тогда что подразумевает?

— Покажи, — сказала Харпер. — Покажи, что это подразумевает.

Бенни ценил, какая Харпер симпатичная, но сейчас она показалась ему слишком уж симпатичной — из той симпатичности, что легко съезжает в сторону Холли Голайтли и приглашает хаос. Она поставила свой баллончик крахмала на кофейный столик.

— Вот что я мог бы сделать с мистером Хэнсоном Дюроком, — сказал Спайк. — Я мог бы подойти к нему вплотную, как сейчас к тебе, Бенджамин. Я мог бы сказать примерно так.

Его лицо свело узлом от злости и презрения. Голос стал угрожающим.

— Скажи мне, что ты знаешь, Хэнди, — или я не дам тебе ни минуты покоя. Я сяду тебе на шею, как демон. Я с тебя глаз не спущу.

Договорив, он зажал правый глаз большим и указательным пальцами и выдернул его из глазницы. За глазным яблоком тянулись зрительный нерв, мышцы и блестящие кровеносные сосуды — невозможные два фута длиной — и он прижал глаз к правому глазу Бенни.

Застигнутый врасплох, Бенни обнаружил, что не может дышать, хотя сердце у него грохотало так быстро и так громко, как копыта лошади, несущейся по булыжной мостовой. Мгновение он не мог и пошевелиться, но потом попятился, наткнулся на диван, у него подломились ноги, и он рухнул на жёсткую белую мохеровую обивку.

Спайк наклонился над ним и, не ослабляя нажима, снова вдавил выдвинутый глаз ему в глаз.

— Я вижу глубоко у тебя в мозгу, ты, кусок дерьма, — прорычал Спайк, — и если я увижу, что ты врёшь, Хэнди, ты покойник.

Бенни спасло от позора крика то, что он не мог управлять работой лёгких, горла, гортани и рта. Когда Спайк отпустил глаз, и тот втянулся в глазницу, словно рулетка, скользящая обратно в свой корпус, единственным звуком, который смог вырваться из Бенни, было тонкое иииииииии — такой звук издаёт воздух, вырываясь через пережатое горлышко шарика.

Отступив от дивана и улыбаясь, Спайк сказал:

— Ну что, как тебе?

Харпер стояла и кивала, как кукла с болтающейся головой; хвостик у неё мотался за спиной. Потом она всё-таки нашла голос.

— Шок и трепет. Ты не преувеличивал. Это точно было «шок и трепет».

— Спасибо, — сказал гигант. — Это не лучшее, на что я способен, но ты видишь, насколько это может быть эффективно.

Бенни, покачиваясь, поднялся с дивана. Он попытался выразить своё недоумение и тревогу. Их озадаченные лица заставили его понять, что звуки, которые он издаёт, не являются словами.

Харпер, будто читая мысли, сказала за него:

— Слушай, здоровяк, ты меня до чёртиков перепугал.

Бенни это не показалось правдой. Харпер не рухнула на диван и не издала звук «воздух через пережатое горлышко шарика». Она выглядела так, будто у неё осталось ровно столько же «чёртиков», сколько было до трюка с глазом.

Она продолжила:

— Кто ты такой, Спайк? Что ты, чёрт возьми, такое?

— Крэггл, — сказал он.

— По буквам.

Он произнёс по буквам, и она сказала: