Три раза откуда-то из передних комнат дома донёсся яростный грохот — треск, хруст, разлетающиеся щепки; удары были такой силы, что столовые приборы задребезжали в кухонных ящиках.

Бенни развернулся, окидывая взглядом потолок, но из коридора на первом этаже никто не выполз и через распахнутую дверь в столовую тоже никто не появился. И на полу — ничего.

Оживлённая тем, что теперь есть что-то конкретное, за чем можно гоняться, Харпер метнулась обратно через кухню — такая же лёгкая и бесшумная, как прежде. Промелькнув мимо Бенни, она прошептала с убеждённостью:

— Гостиная.

И ускользнула, не издав ни звука в жёлтых кедах; хвостик прыгал позади, торча из прорези на задней части её бейсболки.

Шум с таким же успехом мог раздаваться и из кабинета, и из гостевого туалета, и из прихожей — не обязательно из гостиной. Казалось, Харпер отбросила прежнюю профессиональную сдержанность и уступила полному энтузиазму Нэнси Дрю. Если она рванёт прямо в гостиную, нарушитель может выйти из кабинета у неё за спиной и проломить ей голову — или откусить.

Беспокоясь не столько за себя, сколько за неё, и желая доказать, что ему не нужен укол тестостерона (если именно это она о нём думала), он поспешил следом — по коридору, в прихожую и налево, в гостиную.

Первое, что он увидел, — разбитое кресло. Его сделали в Швеции из выбеленного сикамора, вставив квадрат тонкой белой обивки в спинку и ещё один — в сиденье, под углом, так что кресло казалось не просто креслом, а ещё и транспортным средством, способным унести сидящего куда угодно с ракетной скоростью. Хотя это был прочный, отлично сделанный предмет мебели весом сорок фунтов или больше, его подняли и многократно швыряли об пол, пока он не стал выглядеть так, будто по комнате прошёл торнадо пятой категории. Две известняковые плитки размером два на два фута, послужившие наковальней, о которую кресло дробили в руины, оказались сколоты и сильно растресканы.

Второе, что заметил Бенни, — нарушителя: он уже переключился с кресла на дальний конец комнаты и стоял, уставившись на настольную люцитовую лампу с белым абажуром. Если он и не был ростом семь футов, то шесть футов и десять дюймов — точно. Чёрные ботинки, чёрные облегающие штаны, чёрная футболка — башня мышц. Ладони такие, что ими можно жонглировать шарами для боулинга. Голова выбрита. Кожа цвета мясного бульона. Белые брови. Когда он посмотрел в их сторону, глаза у него оказались выцветшего джинсового голубого. Лицо — жёсткое, словно выкованное в горне; казалось, при желании он мог бы выбить дверь одним лицом, если бы не захотел использовать кулак.

Харпер, всё ещё бойкая, но уже готовая бежать, сказала:

— Кто ты, чего ты хочешь, что ты сделал с креслом?

После мрачного молчания незнакомец заговорил голосом, который — не громкостью, а качеством, характером, самой своей основательностью — мог бы потрясти пустыню.

— Спайк, — сказал он.

Они ждали, что он добавит что-нибудь ещё, но когда стало ясно, что одного слова грубияну на данный момент достаточно, Харпер сказала:

— Спайк? И что это значит?

Нарушитель повторил первый вопрос Харпер, идеально подражая её голосу:

— «Кто ты?»

Потом вернулся к своему настоящему голосу и ответил:

— Спайк.

— Это твоё имя? Тебя зовут Спайк?

— Правосудие, — объявил громила.

— Спайк Правосудие? — спросил Бенни.

Снова голосом Харпер Спайк сказал:

— «Чего ты хочешь?»

Своим голосом он ответил:

— Правосудия.

Словно почувствовав, что Бенни может понадобиться перевод, Харпер сказала:

— Его зовут Спайк, и он хочет правосудия.

Бенни ничуть не утешало, что Спайк пока не напал на них и не оставил в том же состоянии, что кресло. Его странная манера разговаривать наводила на мысль, что он немного тугодум, но немало убийц отличаются умственной тупостью. Даже если Спайк не психопат-убийца, даже если он мягче, чем выглядит, это ещё не значит, что он просто большой безобидный увалень. В романе Джона Стейнбека «О мышах и людях» Ленни — с низким IQ и без злых намерений — случайно убивает щенка, а потом чуть менее случайно отправляет на тот свет жену Кёрли. И потом — как насчёт Боба, который стоит в гараже, словно заколдованный?

— Сломал, — сказал Спайк.

— Ты сломал правосудие? — сказала Харпер. — Ты хочешь сказать, ты нарушил закон?

Снова прибегнув к своему жутковатому подражанию ей, он сказал:

— «Что ты сделал с креслом?»

Это был третий вопрос, который она выпалила залпом.

— Сломал, — повторил он уже своим голосом.

Бенни не показалось, что Спайк сожалеет о том, что сломал кресло. Он выглядел так, будто сломает всё, что захочет сломать, — спасибо большое.

Харпер, похоже, считала: если загнать Спайка в оборону, можно захватить и удержать преимущество в этих отношениях. Бенни не верил, что она права, но не стал её отговаривать, когда она заговорила с громилой суровее.

— Уничтожать чужую собственность недопустимо. С чего ты взял, что имеешь право ломать кресло?

Спайк издалека разглядывал обломки сикамора и пояснил:

— Уродливое. Неудобное. Нелепое кресло.

Стоило ему позволить себе выразить свой дар мебельного критика в полной мере, как плотину прорвало, и он перестал выдавать слова по капле.

— Посидишь в этом идиотском кресле слишком долго — искривишь позвоночник. Я вправе принимать такие корректирующие меры.

— Какое ещё «вправе»? — спросил Бенни. — Мне нравилось это кресло.

И в ту же секунду, как Бенни закончил говорить, Харпер сказала:

— Что ты сделал с Бобом там, в гараже?

Спайк, похоже, считал себя более обязанным отвечать ей, чем Бенни.

— Я вывел его из игры, пока не сделаю то, что должно быть сделано. С ним всё будет в порядке.

— Нельзя просто так выводить людей из игры.

Спайк, отвлёкшись, щурился по комнате, словно всё вокруг его оскорбляло.

— Белое. Белое, белое, белое, — сказал он, будто собирался яростно переделывать интерьер — или сжечь дом.

— Нельзя просто так выводить людей из игры, — повторила Харпер.

— Можно, — сказал Спайк, хмуро глядя на люцитовую лампу.

— Это дорогая лампа, — робко вставил Бенни.

— «Пока я не сделаю то, что должно быть сделано». Что это значит? — сказала Харпер. — Что ты здесь собираешься сделать?

— Правосудие. Возмездие. Низвергнуть нечестивых. Всё поставить на место.

— Что именно? — спросила она.

— Око за око, — сказал Спайк.

— Чьё око? — нервно поинтересовался Бенни.

Спайк объявил, по-прежнему глядя на лампу, будто она сама нарывалась на неприятности:

— Начнём сегодня ночью. Сначала мы нанесём визит мистеру Хэнсону Дюроку.

— Хэнди? Хэнди Дюрок? Моему бывшему начальнику из «Сёрфсайд»?

Спайк повернул на Бенни свои выцветшие голубые глаза, и Бенни почувствовал себя невинным креслом, которое вот-вот сломают.

— Мы докопаемся до сути, Бенджамин.

— До сути чего? Слушай, я не хочу ни до какой сути докапываться. Я уже достиг дна и начал от него отскакивать. Я не хочу снова на дно.

— За то, что мистер Хэнсон Дюрок сделал с тобой, мы заставим его пожалеть, что он вообще родился.

— Нет, нет, нет. У нас было соглашение по принципу «по желанию». Каждый из нас имел право прекратить его. — Минуту назад Бенни и представить не мог, что станет защищать Хэнди Дюрока. И даже сейчас он не мог представить себя заставляющим Хэнди пожалеть, что он родился. — Это не то, чем я занимаюсь. И как это вообще должно выглядеть? Это должно быть что-то по-настоящему мерзкое. Я не причиняю людям вреда. Я стараюсь быть хорошим. Для меня важно быть хорошим.

Спайк сказал Харпер:

— Он всегда так бормочет?

— Я знаю его не так давно — всего со вчерашнего завтрака. По-моему, у него есть склонность бормотать, но он позволяет себе это только когда у него сильный стресс. Слушай, здоровяк: если ты собрался уйти с Бенни к этому Дюроку — или к кому-нибудь ещё, — я иду с вами. Я не спущу с тебя глаз, пока ты не снимешь заклятие с Боба.