Между вскриками боли Терон выражал возмущение тем, что нечто столь чудовищное, как случившееся с ним, вообще могло быть допущено.

— Ты сломал мне палец! Мой палец! Ты его сломал!

— Это верно, — сказал Спайк.

— О чём ты думал?

— О том, что ваш палец необходимо сломать.

— Ты не имеешь права так делать.

— Имеющиеся данные свидетельствуют, что вы ошибаетесь.

— Кто ты, чёрт возьми, такой?

— Дизайнер интерьеров мистера Кэтспо.

С опозданием Терон понял, что стоял слишком далеко от нападавшего, чтобы тот мог сломать ему палец обычным способом. Нападение произошло как раз тогда, когда старик извергал поток непристойностей и богохульств, настолько захваченный яростью при виде Харпер с крольчихой, что ему недостало бокового зрения, чтобы заметить: случилось нечто противоестественное. Прижимая повреждённую правую руку левой, со сморщенным лицом, по которому трудно было что-то прочесть, но голосом, густо пропитанным недоумением, он сказал:

— Эй. Это что ещё? Как ты?.. Что ты?..

Наконец на него нахлынул тот страх, который он должен был почувствовать ещё при первом взгляде на Спайка, но гордыня не позволила ему отступить.

— Вон из моего дома, вон, вон сейчас же, кусок дерьма.

— Ой-ой, — сказала Харпер.

— Пожалуйста, не обзывайте меня, — сказал Спайк.

— Урод, — сказал Терон. — Кусок дерьма. Холоп.

— Я должен настоятельно потребовать, чтобы вы извинились.

Терон злобно взглянул на Харпер и снова перевёл взгляд на Спайка.

— Скажи этой шлюхе, чтобы положила мою Арабеллу.

После короткой паузы Спайк спросил:

— О ком именно вы говорите?

Не в силах отпустить свой гнев настолько, чтобы здраво оценить собственное положение, — а может быть, несмотря на сломанный палец, просто не способный вообразить, что такой важной персоне, как он, может что-то угрожать, — Терон сказал:

— Здесь в комнате только одна вонючая шлюха держит кролика. Эта шлюшья шлюха в розовой кепке. Скажи этой сучке в розовой кепке, чтобы положила моего кролика, а вы все, сифилитические уроды, вон из моего дома.

— Ой-ой, — сказал Бенни.

— Она леди, — сообщил Терону Спайк. — Не смейте говорить такие мерзости леди.

Девяносто лет всё растущего самомнения привели к полному исчезновению всякого самосознания, которое когда-либо могло быть у Терона. Маниакальная чистота его высокомерия была поразительна.

— Леди? Леди? Когда мои люди с вами закончат, ты будешь леди.

Харпер сказала Бенни:

— Господи, да он в крутых репликах не лучше меня.

Спайк бросил пульт Бенни, и тот ахнул при мысли о том, что будет, если он его уронит. Но поймал.

Не делая ни шага, здоровяк вытянул правую руку футов на десять и схватил хозяина Палаццо дель Конильо за горло, а левую вытянул на такое же расстояние и ухватил его за пах. Поднял в воздух. Поднял высоко. Перевернул вниз головой. Потряс Терона, словно собираясь вытрясти из него хоть немного здравого смысла. Потом снова перевернул правильно. И уронил обратно в кресло.

На этот раз старик не мог не увидеть, как руки вытянулись, а затем вернулись к своим обычным размерам. Из него вырывались слабые, жалкие звуки маленького зверька в смертельной беде, но это поскуливание не могло заглушить жидкий звук, сопровождавший его решение опорожнить мочевой пузырь без участия ванной комнаты и судна.

Когда он заговорил, язык уже не повиновался ему настолько, чтобы речь была связной.

— Не трогай меня. Назад стой! Что, что ты? Как ты что?..

Спайк навис над ним, осторожно держась подальше от пятна, медленно расползавшегося по старинному персидскому ковру.

— Я не хочу слушать ваши политические взгляды, ваши теории общественного устройства, ваши определения прогресса, ваше нелепое видение утопии, ваши оправдания разрушению людей и сносу цивилизации ради постройки новой, якобы лучшей. Мне не нужно это слушать. Более восемнадцати веков я слышу одни и те же глупые, бессердечные слова от других вам подобных. Мне нужно знать всего несколько вещей, очень немногие. Во-первых, мистер Терон, как вы, интриганы, себя называете? У вашего крестового похода есть какое-то имя. У таких, как вы, оно всегда есть. Имя, которое позволяет вам чувствовать себя просвещёнными, превосходящими, стоящими выше общего стада. Как вы себя называете?

Невероятно, но даже когда Аптон Терон вновь обрёл связность речи, он всё равно продолжал упрямо сопротивляться. Голос его дрожал, но высокомерие никуда не делось: он предложил Спайку поужинать экскрементами.

Не обращая внимания на это оскорбительное приглашение, всё тем же спокойным, но не менее зловещим голосом Спайк сказал:

— Ещё я хочу знать, сколько в вашей организации бредовых нарциссов и какими ресурсами вы располагаете.

Тогда Аптон предложил Спайку засунуть голову в одну из тех частей своей анатомии, которые никому не доставило бы удовольствия рассматривать с такой близости.

Хотя Спайк и был необычайным мастером выворачивать тело, способным, возможно, и выполнить столь невероятный трюк, у него не было нужды ходить в туалет, а потому отсутствовала и та часть, которую Терон столь грубо назвал.

Угроза быть убитыми ядовитым газом миновала, и всё же Бенни с каждым новым обменом репликами между крэгглом и сумасбродом напрягался всё сильнее.

Он взглянул на Харпер. Она улыбалась. И крольчиха тоже.

Спайк сказал Терону:

— И наконец, я хочу знать имя и местонахождение того, кто стоит во главе вашей стаи идиотов. Кто решил, что карьеру и жизнь Бенджамина нужно разрушить? Кто дал отмашку? Я хочу покончить с этим сегодня ночью.

Поразительно дерзкий, несмотря на промокшие от мочи брюки, Терон посоветовал Спайку совокупиться с самим собой, родить и отправить младенца в зоопарк, где тому и место.

Бенни не до конца уловил логику этого оскорбления, но многое в Аптоне Тероне и ему подобных вообще ускользало от понимания.

До сих пор Спайк проявлял больше терпения, чем Бенни ожидал, но и у гиганта терпение подошло к концу. Он мрачно смотрел сверху вниз на старика с таким видом, будто сейчас завяжет его в гордиев узел, а потом рассечёт мечом.

Явно напуганный, но черпая мужество из силы собственного презрения, Терон злобно уставился на Спайка снизу вверх из мокрого и вонючего кресла унижения.

— Возможно, — сказал Спайк, — вы не понимаете, насколько я предан Бенджамину, как много он для меня значит. Может быть, вам было бы легче понять, если бы я показал вам, что у меня в сердце.

И тут, с тем особым фокусническим изяществом, что присуще крэгглам, Спайк просунул руку сквозь чёрную футболку, в собственную грудь, и вырвал сердце. Он протянул его к Терону — фунт или два окровавленной мышцы, продолжавшей медленно и ровно биться. Разрыв в футболке открывал чудовищную полость.

Каждая дряблая складка на лице Терона ожила от ужаса; глаза его распахнулись, как немигающие рыбьи глаза, рот затрясся и раскрылся.

— Если вы не скажете мне то, что я хочу знать, — произнёс Спайк, — я почувствую необходимость извлечь ваше сердце и изучить его, чтобы понять, какие тайны оно хранит.

Так даже такой человек, как Ф. Аптон Терон, закованный в броню высокомерия, изолированный от разума и разведённый с реальностью, смог прийти к пониманию, что жить вечно он не будет и что, возможно, ему не осталось и минуты.

Сначала запинаясь, а потом всё быстрее, Терон выдал сведения, которых требовал Спайк, не отрывая взгляда от бьющегося сердца. Они называли себя «Лучшими». Их было пятьдесят два человека, и возглавляла их женщина по имени Ллевеллин Урнфилд. Совокупные их активы составляли две трети триллиона долларов. Хэнди Дюрок, Джилл Свифт и им подобные были сбродом, отбросами общества, неблагородной вульгарностью — не членами закрытого клуба «Лучших». Они были всего лишь инструментами, выскочками, которых можно было запугать, подкупить или иным образом заставить помогать «Лучшим» уничтожать любого, кого сочтут угрозой для Новой Истины, Нового Пути, Нового Мира, славной и неизбежной Новой Будущности. Потенциальных врагов Новой Будущности, таких как чудовище Бенни Кэтспо, определяли по критериям, установленным «Лучшими», а затем выявляли с помощью алгоритма, применённого ко всем социальным сетям, государственным архивам и корпоративным массивам данных.