Спайк подошёл к адвокату и положил руку ему на плечо. Ламберт, жуя, поднял глаза; Спайк наклонился и что-то прошептал ему на ухо. Адвокат сглотнул, и лицо у него сделалось стеклянным. Обняв его за плечи по-братски, Спайк вывел Ламберта из кухни по чёрной лестнице.

Бенни улыбнулся Шамплену.

— Отлично всё устроено.

Он и Харпер последовали за крэгглом и его пленником наверх, по коридору, в одну из гостевых спален. Харпер закрыла дверь, а Спайк мягко усадил Ламберта на край кровати.

В пятьдесят у адвоката была уложенная грива тёмно-каштановых волос — как будто ему двадцать; всё ещё гладкое, но уже опытное лицо тридцатилетнего юриста; ядовито-метилово-зелёные глаза столетнего человека, который сто лет смотрел на злые дела — свои и чужие; аристократический нос бостонского брахмана; сочный рот прирождённого распутника; и выдающаяся челюсть гордого докера. Казалось, его сшили в лабораторном эксперименте — красивее, чем существо, которое Виктор Франкенштейн поднял к жизни, — но спроектировали так, чтобы он был всем для всех и ничем надёжным.

Сев, Ламберт оглядел комнату, явно не понимая, как и зачем он здесь оказался. Потом он перевёл взгляд на Харпер, оценил увиденное, пришёл к странному выводу, что его пригласили в менаж-а-катр, подмигнул ей и похлопал по матрасу рядом с собой.

— Фу, гадость, — сказала Харпер. — Спайк, быстро обработай эту жабу, и пошли отсюда. Я не хочу дышать одним воздухом с ним дольше, чем придётся.

Если Ламберт ещё и был слегка в тумане крэгглового заклятия, харперовская реплика мигом вернула его к реальности. Он начал вставать, но снова сел, когда Спайк положил огромную ладонь ему на грудь и вежливо переустановил на место.

Вдруг осознав, что даже человек его положения и власти может быть в опасности в собственном доме, Ламберт зашарил рукой в одном кармане брюк смокинга, потом в другом. Он, похоже, ещё не испугался — только раздражался.

Спайк с фокусническим блеском показал предмет размером с тюбик помады. Откинул крышечку, под ней оказалась кнопка.

— Если я нажму, сколько телохранителей прибежит?

— Откуда это у вас? — потребовал Ламберт. — Вы не имеете права! Кто вы такой? Кем вы себя возомнили?

— Я бы сказал — не меньше восьми охранников на мероприятии такого масштаба. Двое должны были всё время быть у тебя в поле зрения. Но ты чувствовал себя настолько в безопасности в толпе себе подобных, что поставил всех восьмерых по периметру.

— Вы из этого дома не выйдете. Вы не уйдёте. Вам конец.

Голос Спайка сделался более крэггловым.

— Не будь занудой. Я не терплю зануд. Я люблю веселиться. А ты не весёлый.

Он повернулся к Харпер и Бенни.

— Я чего-то не вижу? Он сейчас весёлый, а я просто не понимаю?

— Он вообще никакой не весёлый, — сказала Харпер.

— Ты совсем не весёлый, — сказал Бенни адвокату. — Ты разрушил мою жизнь. Я тебе ничего не сделал, а ты пришёл и разрушил мою жизнь.

Ламберт вскинул подбородок и посмотрел с таким оскорблённым видом, будто сама жизнь человека столь ничтожного, как Бенни, не могла быть ему интересна.

— Разрушил твою жизнь? С какой стати мне разрушать твою жизнь? Я тебя никогда не встречал. Я даже не знаю, кто ты.

Адвокат и впрямь звучал так, словно недоумевал искренне, но Бенни уже не обманешь так легко, как раньше. Когда выясняется, что твоя мать — совсем не тот человек, которого ты в ней видел; когда она бы вызвала отлов, посадила тебя в приют и сдала как проблемного, будь ты не человеком, а псом; когда она выкинула тебя из жизни в тринадцать — всё наивное, что ещё держалось в сердце, смывается так же резко, как содержимое вакуумного туалета космического шаттла.

— О, ты знаешь, кто я, — сказал он Оливеру Ламберту. — Ты давил на Хэнди Дюрока и на других, чтобы сделать меня неперсоной. Я Бенджамин Кэтспо.

Недоумение Ламберта раздулось до изумления.

— Ты? Зачем ради тебя утруждаться? Ты же очевидное пустое место.

— Я — вполне себе место, — возразил Бенни. — Я очень даже место.

— Ты — посредственность, — сказал Ламберт; на лице у него было ровно то отвращение, какое было бы, если бы он ложкой вычерпал из буйабеса дохлую мышь. — Посмотри на себя. Эта одежда. Осанка. Эти волосы. Ты — никто.

— Он симпатичный, — сказала Харпер.

— Спасибо, — сказал Бенни.

— Если бы я видел твою фотографию, пусть даже размытый снимок, — сказал Ламберт, — я бы предложил им: это ошибка — тратить время и силы на такую ничтожность, как ты.

— Ты даже фотографии моей не видел?

— Твои ценности и принципы, возможно, и есть то, что нужно подавить ради лучшего мира, но ты — лёгкая соломинка, не способная стать для других примером, не способная распространить свою опасную идеологию.

— Идеологию? Какую идеологию? У меня нет идеологии.

Ноздри Ламберта раздулись, словно он чуял гнилую правду о нежеланном госте.

— Ты — ходячая-говорящая идеология, но новой формирующейся эпохе ты не опасен: у тебя нет харизмы. Ты не великий фактор — ты peu de chose. Самый бессильный вид ничтожества. Посмотри на себя.

Бенни никогда не злился. Жизнь слишком коротка для злости, а ярость не делает ничего стоящего. Но сейчас ему хотелось защититься, особенно после того, как Харпер сказала, что он симпатичный.

— У меня было два отличных года по продажам. Я быстро поднимался в грязевом бизнесе, пока… пока не случилось это.

— У меня есть антикварные автомобили, которые стоят дороже любого дома, что ты когда-либо продал, — сказал Ламберт. — У меня есть картина Джексона Поллока, которая стоит дороже, чем все дома, которые ты продал, вместе взятые. Ты — безвестность, пустячник, мелочёвщик, и меня до глубины души бесит, что я потратил целый день, организуя твоё стирание.

— Знаешь, не всё крутится вокруг тебя, — одёрнул его Бенни. — Это не про тебя.

— Не будь идиотом. Это только про меня, — сказал Ламберт. — Ты пришёл ко мне. Я к тебе не приходил. Ко мне приходят все. Твой отец был запойным пьяницей, а твоя мать — souillon, распутная потаскуха, и ты — всего лишь последствие их взаимного опьянения.

У Оливера Ламберта была неиссякаемая энергия для препирательств и для словесной травли — и, вдобавок, богатейший словарь. Он бы продолжал порочить, поносить и клеветать задолго после того, как Бенни, обессилев, ушёл бы из этого разговора. Поэтому Бенни сказал только:

— Ты не хороший человек.

И на этом закончил.

Ламберт раздувался от гордости, услышав это обвинение.

— Я бы предпочёл умереть, чем быть хорошим. Хорошесть — убежище дураков. Смирение — для лузеров. Это суровый мир, и эффективно управлять им могут только суровые люди. Что бы ты ни пришёл у меня вымогать, тебе это не удастся, мелочёвщик вроде тебя. А теперь убирайся.

Почти невероятно, но Оливер Ламберт настолько увлёкся тем, чтобы унижать Бенни, что, кажется, почти забыл о семифутовой башне смокинговых мышц, которая утащила его из кухни и усадила на кровать.

Башня спросила:

— Они?

Ламберт перевёл взгляд с Бенни на Спайка.

— Что?

— Ты сказал: если бы увидел хоть фотографию моего друга, ты бы «предложил им, что это ошибка — тратить время и силы» на него. Они — это кто?

То, что Бенни свёлся к простому «ты не хороший человек», похоже, убедило Ламберта: значит, можно и Спайку дерзить. Он поднялся с кровати.

— Вы понятия не имеете, с кем связались. Если не хотите, чтобы вас арестовали, посадили, держали без права залога и предъявили обвинение как угрозе национальной безопасности — убирайтесь к чёрту из моего дома.

Это было ошибкой.

Левой рукой Спайк схватил Ламберта за горло и поднял над полом так, словно тот весил фунтов пять-десять. Потом — так, как может только крэггл, — он вырастил руку вместе с рукавами рубашки и пиджака до длины футов в шесть и поднял адвоката к потолку, легко стукнув его головой о штукатурку.

Пока на лице Ламберта боролись ужас и изумление, он обеими руками вцепился в запястье нападавшего, но без толку. С высоты он глянул на Харпер — и не подмигнул; на Бенни — и не скривился; на Спайка — и выдавил: