Я собираюсь предупредить его о извилистых поворотах дороги, но поздно. Он уже повесил трубку.

Пока я жду Грейсона, гул под кожей возвращается с удвоенной силой. Я пытаюсь вымотать его ходьбой взад-вперёд, потом, когда это не помогает, заливаю вином. В качестве последнего средства принимаю самый горячий душ, какой только могу выдержать. Я убеждаю себя, что мне всё равно нужно смыть сегодняшний день, хотя не могу толком объяснить, зачем потом наношу макияж.

Я снова хожу по комнате. Напряжение поднимается до лихорадочного пика.

Я не готова, думаю я, совершенно не готова встретиться лицом к лицу с клоном моего погибшего мужа.

Но спустя шестьдесят семь мучительных минут, когда стук в дверь прорезает потрескивающий шум огня и я распахиваю её, обнаружив на пороге шесть футов три дюйма мужчины, моей первой мыслью оказывается вовсе не то, что он похож на Майкла.

Нет. Он красивее.

Грейсон упирается локтем в дверной косяк и смотрит на меня сверху вниз, нахмурив брови. Его волосы длиннее, чем у Майкла когда-либо были, густые золотистые волны касаются скул. Шрам на брови поблёскивает в свете камина, и в сочетании с кожаной курткой и тёмными джинсами это придаёт ему слегка опасный вид, будто я открыла дверь израненному тигру, уже собранному и готовому к прыжку.

По мне пробегает дрожь. С опозданием я задумываюсь о том, насколько разумно было позволить незнакомцу приехать к моей глухой хижине посреди ночи.

— Привет, — говорю я.

— Привет. — Морщина между бровями Грейсона углубляется. — Ты в порядке?

Я тереблю волосы, заправляя пряди за уши.

— А я должна быть не в порядке?

— Не знаю. Ты скажи. Я думал, что тебя стошнит. Или, возможно, ты просто грохнешься на пол.

Я прислушиваюсь к себе. Ни то ни другое, кажется, не грозит.

— Женщины часто начинают блевать, впервые встречая тебя? Или падать в обморок?

Тень улыбки касается его губ.

— Пока таких реакций не было. Но не каждый день появляется идентичный близнец твоего мужа.

Я приглаживаю свитер обеими руками.

— Знаешь, кажется, я правда в порядке. Ты не так уж похож на него. То есть похож. Но не так сильно, как я ожидала.

Он смотрит на меня скептически.

— Обычно говорят наоборот.

— Нет, правда. По сравнению с Майклом ты гораздо более… — обнажённый, хочется сказать, потому что одного взгляда достаточно, чтобы понять: прошлое Грейсона хранит нечто катастрофическое. В отличие от брата, он носит свою боль открыто. Она мерцает в сине-зелёном льду его глаз, на виду, а не за запертой дверью.

— Красивый? — с надеждой подсказывает он.

Мои губы изгибаются. Это тоже, но я не доставляю ему удовольствия.

— Раненый.

— О. — Он отрывается от косяка. — Ну, чёрт. Не этого я добивался.

Я отступаю назад. — Хочешь зайти?

— Да. Спасибо. — Он переступает порог, его взгляд скользит по комнате. Я не могу понять, оценивает ли он китчевый уют или проверяет, не прячется ли где-нибудь за плетёной мебелью медведь, но когда он поворачивает замок и задвигает цепочку, я подозреваю второе.

— Не думаю, что это её остановит, если она правда захочет войти, — говорю я.

— Вреда не будет.

— Наверное. — Румянец поднимается на мои щёки. С его появлением мне вдруг хочется спрятаться. Он такой большой, такой близкий, и… Боже, я забыла, какимвысоким был Майкл.

— Даже если тебя не стошнит, — говорит он, — ты выглядишь так, будто тебе не помешает выпить.

Я думаю, не означает ли это, что выпить нужноему, но решаю, что это неважно. Годы воздержания с Майклом были делом моральной поддержки, а я не алкогольная полиция. Кивнув, я иду на кухню и наливаю два стакана.

Когда я возвращаюсь, Грейсон стоит у камина.

Вид того, как он хмуро смотрит в огонь, словно решая вопрос жизни и смерти, останавливает меня на месте. Он снял куртку и положил её на кушетку, обнажив тело, выточенной работой в дикой природе. Я знала это по фотографиям, но увидеть вживую — другое дело. Тёмно-зелёная футболка подчёркивает мускулатуру и открывает две татуировки: льва на плече, с глазами цвета сапфира, которые будто светятся, и какой-то кельтский узор на внутренней стороне другого предплечья.

Я встряхиваюсь и протягиваю ему вино; он опустошает половину за считанные секунды.

— Каберне, — говорит он. — Отлично. Я всегда его любил.

— Я тоже. Извини за бумажные стаканы. Это всё, что у меня есть.

— Не проблема. Вино есть вино.

— Верно. — Я киваю на татуировки. — Что они означают?

Он пожимает плечами.

— Ничего конкретного. Просто понравилось, как они выглядят.

Я разглядываю льва, который словно смотрит в ответ. У Майкла не было татуировок. У меня тоже, так что я не могу судить по опыту, но всегда думала, что люди вкладывают в них какой-то глубокий смысл.

— Ни одна из твоих татуировок ничего не значит?

— Я этого не говорил. — Его веки дёргаются. — Одна значит.

Я и без вопросов знаю, какую он имеет в виду. Ту, которую никому не показывает.

Мой взгляд скользит к его груди. У ворота футболки есть несколько пуговиц, застёгнута лишь половина. Из изгиба грудной мышцы выглядывает тёмный контур чего-то продолговатого и острого — стилизованный лист, может быть?

Я приказываю себе перестать пялиться. Но я так хочу узнать больше, и по тому, как Грейсон смотрит на меня — внимательно, из-под полуопущенных ресниц, у меня возникает странное чувство, что если я спрошу, он прямо сейчас стянет футболку и позволит мне увидеть всё самой.

Я отвожу взгляд и несу вино к кушетке, потом замираю, понимая, что нам не удастся сидеть там вдвоём, не касаясь друг друга. Я оборачиваюсь, растерянная.

Грейсон усмехается.

— Всё нормально. У меня нет проблем с полом. — Он усаживается по-турецки на ковёр и кивает на моё брошенное гнездо из подушек. — Похоже, тебе там уютно.

Я возвращаюсь на своё место, благодарная за четыре фута пустого воздуха между нами.

— Не могу поверить, что ты проехал весь этот путь среди ночи.

— А я не могу поверить, что ты меня впустила.

Я кручу стакан в руках, но не пью. Наверное, не стоит. Я и так принимаю решения, которые обычно обошла бы стороной.

— Звучало так, будто для тебя это важно.

— Так и было, — говорит он.

— Почему?

Он тяжело вздыхает.

— Я уже сказал. Мне нужно было убедиться, что с тобой всё в порядке. И я не мог вынести мысли, что тебя растерзает какое-нибудь дикое животное, а рядом никого не будет. Я понимаю, почему ты сюда приехала, но ты вообще всё это продумала? Дикая природа не то место, где стоит бродить в одиночку. По крайней мере, не в сумерках.

Я бросаю взгляд на огонь. Конечно, я ничего не продумала. Вся моя миссия — плод отчаяния. Желания сделать хоть что-нибудь, кроме тех же болезненных, спотыкающихся шагов, которые я делаю месяцами и которые никуда меня не привели.

Лучше быть честной с собой и с Грейсоном, после того как он так оголил душу.

— У меня нет никакого плана, — говорю я. — И, может быть, мне не стоило приезжать. Но я просто не могла провести в том доме ни минуты больше.

— Послушай, я не говорю, что это была ошибка. — Его голос смягчается. — Я бы просто чувствовал себя гораздо спокойнее, если бы за тобой кто-то присматривал. Хотя бы до тех пор, пока ты не вернёшься домой.

Вернёшься домой.

Слова парализуют меня. Я не могу представить себе возвращение в Сигроув, сон в той же постели, где мы с Майклом когда-то лежали вместе, повторное заключение среди атрибутов жизни, которая, возможно, никогда не была такой, как я надеялась. Я не могу представить, как подниму с пола те документы о разводе, не испытывая тошноты.

Я зажмуриваюсь, отгораживаясь от мыслей.

— Эй. — В голосе Грейсона появляется дымчатая тревога. — Ты куда ушла?

— В плохое место, — говорю я.

— Да. Это заметно.

Я открываю глаза. Он выглядит обеспокоенным. Возможно, потому что его стакан уже пуст.