Я дую губы, но вынуждена признать, что яйца выглядят невероятно. Голландез заливает половину тарелки, пробуждая совсем другой голод.

— Ладно. Сначала еда. Потом это тайное место. Где ты собираешься…?

— Сказать тебе кое-что. — Его голос становится ниже. — Обо мне. Мне нужно кое-что прояснить, прежде чем мы пойдём дальше.

— Подожди… что? — Я хмурюсь. — Это звучит зловеще.

Его улыбка кажется разбавленной.

— Надеюсь, что нет.

— Ну ла-а-адно, — тяну я. — Но звучит так, будто ты всё это время скрывал какую-то огромную тайну.

Тайна. Даже само слово странное на вкус.

— Нет, не тайну. Скорее… полное раскрытие информации. Осознанное согласие, так сказать.

Я выбираюсь из кровати, внезапно нуждаясь в его прикосновении больше всего на свете. На полпути меня осеняет мысль, и я замираю.

— Это что, про какую-то неизлечимую венерическую болезнь?

Его губы дёргаются.

— Нет. И это вовсе не так уж потрясающе. Обещаю. Так что просто… наслаждайся завтраком. Мне нужно быстро сбегать по одному делу, а когда я вернусь, отвезу тебя в особенное место. И мы поговорим. А потом, если ты всё ещё захочешь тот прощальный подарок, о котором мы договорились… — Его ухмылка с трудом прорывается наружу, и на миг он снова кажется собой: привычная уверенность выжигает напряжение так же, как солнце Сигроув рассеивает океанскую дымку летними утрами.

Я встаю на цыпочки и целую его. Знакомое ощущение губ убеждает меня, что что бы он ни собирался сказать, это ничего не изменит.

— А потом? Что потом?

Его голос, выдержанный, как старый бурбон, превращается в дым и пепел.

— Потом я трахну тебя так, как тебя никогда не трахали.

Дрожь проходит по всему телу, и когда он улыбается снова, я улыбаюсь в ответ. Ни один из нас не говорит о том, что будет после.

Это подождёт, решаю я. Потому что прямо сейчас я хочу быть здесь. С ним. И нигде больше.

— Возвращайся скорее, — говорю я.

В первое утро в домике у меня в голове царит полный хаос.

Я пытаюсь сбежать от него, бродя по гостиной, но она выглядит совсем не так, как я её помню. Безделушки с каминной полки исчезли, вместе с совиными часами с выпученными глазами на стене. Плетёная кушетка и стол из расколотых брёвен теперь стоят под идеальным прямым углом к камину, а стены, обшитые сучковатой сосной, блестят — их, без сомнения, недавно отполировали, готовя домик к продаже.

Этот чужой порядок заставляет меня тосковать по уютному, контролируемому беспорядку моего детства. Он хотя бы мог бы утихомирить тот кавардак у меня в голове, где глянцевые журнальные вырезки падают и падают, так и не достигая пола. Где скреплённая стопка распечатанных листов распахивается, обнажая чернильную подпись, раскалывающую мою жизнь надвое. Где не думающие бывшие шурины рассылают письма...

Моя рука резко взмывает вверх. Кто-то сложил плед на кушетке с военной аккуратностью, и я сдёргиваю его. Потом марш-броском иду на кухню, наполовину выдвигаю ящик со столовыми приборами и комкаю кухонное полотенце возле раковины. Забираю багаж из машины, распахиваю чемодан у кровати и оставляю простыни нарочно смятыми.

Этот акт бунта меня успокаивает. Или, по крайней мере, обманывает, заставляя чувствовать, будто у меня есть хоть какое-то влияние на ту аварию, в которую превратилась моя жизнь.

Так или иначе, к тому моменту, как я заканчиваю, мой разум достаточно утихает, чтобы я смогла умыться, привести себя в порядок и перекинуть через плечо сумку с ноутбуком. Мне нужно сдать статью для работы и запастись продуктами на четыре дня в домике.

Через двадцать минут я паркуюсь под углом на Мэйн-стрит Миллбрука, у кофейниGrounds for Dismissal. Мимо неспешно проходят пешеходы. Я наблюдаю за ними через лобовое стекло и думаю, у скольких из них в какой-то момент жизнь рассыпалась на куски.

Как они смогли двигаться дальше? Убегая от боли? Пытаясь забыть?

Начиная всё сначала?

Почему, чёрт возьми, к этому не прилагается инструкция?

В кофейне я устраиваюсь в мягком кресле. Ореховый латте сладко обволакивает язык, пока я на автопилоте пишу статью о помпах непрерывной подачи инсулина. Текст меня не вдохновляет — он такой же сухой и неаппетитный, как сырые макароны, но работа даёт структуру, и я продолжаю продираться через неё, хотя страховая выплата по Майклу, вероятно, позволила бы мне уйти на пенсию хоть завтра.

Наконец я отправляю статью и допиваю остатки кофе. Кофеин искрится в крови, и я открываю папку «Корзина» в почте. Пустой экран смотрит на меня в ответ. Ни кнопки восстановления, ни способа отменить вчерашний порыв. Если только…

Идея прорастает. Я выхаживаю её, сижу с ней, пока не убеждаюсь.

Я достаю телефон и лезу в контакты. У Кейт дети уже должны быть на ногах, а значит, её муж-техногений — который, по чистой случайности, работает в том же мегаконгломерате, что владеет моим почтовым сервисом, наверняка заперт у себя в кабинете.

Таннер отвечает с первого гудка.

— Э-э… привет? Мина? Это правда ты?

— Ага. Привет, Таннер. Как дела?

Он делает паузу. — Ты мне случайно позвонила?

Я морщусь. Мы не общались месяцами, и я понимаю, насколько невоспитанно прерывать радиомолчание ради просьбы об услуге, но вариантов у меня немного.

— Нет, я позвонила специально. И заранее извиняюсь, я знаю, что веду себя как свинья, но надеялась, что ты сможешь мне помочь. Ты не мог бы восстановить одно письмо? Я очистила корзину, а там было кое-что нужное.

Тишина. Я готовлюсь к худшему, гадая, не повесит ли он трубку. Я бы его не винила.

Но когда он отвечает, в голосе слышится интерес.

— В принципе, возможно, — медленно говорит он. — Насколько старым было письмо?

Моя хватка на телефоне ослабевает. Конечно. Это как раз то, что Таннер любит. Загадки. Вызовы. Для него поиск утраченных данных — почти что день в спа.

— Несколько месяцев, — говорю я. — Точной даты не знаю, но оно было от Грейсона Дрейка.

Таннер, похоже, не замечает, чьё имя я назвала.

— Ладно, ладно. Ты знаешь адрес его электронной почты?

Я прикусываю щёку. — Нет, извини.

— Ничего, можно попробовать по имени. — Он пускается в бодрое объяснение про серверные кэши и резервные копии, из которого я понимаю примерно процентов пять. На фоне стучат клавиши.

Когда его монолог заканчивается, я спрашиваю: — Звучит отлично. Сколько это займёт?

— Пару дней, наверное. Придётся перевернуть несколько камней, но я позвоню, когда что-нибудь найду.

— Спасибо, Таннер. Я ценю это больше, чем могу выразить. Как минимум, я должна тебе бутылку чего-нибудь дорогого. Что ты любишь?

Он тихо смеётся.

— Что бы ни захотела Кейт.

Я улыбаюсь. Иногда он бывает рассеянным, но мою лучшую подругу он любит по-настоящему.

Повесив трубку, я подумываю о втором латте, но решаю отказаться и вместо этого просматриваю оставшиеся непрочитанные письма. В конце концов, Кейт была права. От реальной жизни можно прятаться лишь какое-то время.

На середине списка окружающий звон посуды исчезает. Похоже, я зря потратила одолжение Таннера, потому что Грейсон прислал мне второе письмо — как минимум через месяц после первого. Его имя жжёт экран чёрными буквами, рядом с ещё одной темой из одного слова: «Апелляция».

Пульс ускоряется, как валун, летящий с горы.

Дорогая Мина,

Прежде всего — я не виню тебя за отсутствие ответа. Поразмыслив, я понял, насколько эгоистично было с моей стороны писать тебе ни с того ни с сего и о чём-то просить.

Я знаю, что не имею на это никакого права. Совсем никакого.

Я пытался представить, как смерть Майкла повлияла на тебя. Очевидно, мы с ним разошлись очень давно, но я всё равно его оплакивал, и временами это ощущалось как бесконечное истечение духа, оставляющее меня пустым. Подозреваю, для тебя это умножено на порядок — ведь ты была его женой. В сущности, мне жаль, что я что-то от тебя требовал, когда ты и так, вероятно, перегружена.