Сказав это, я понимаю: Греция может подождать. Сейчас, а может, и навсегда. Мне всё равно, лишь бы он был со мной.

Я отстраняюсь, обхватывая его лицо ладонями. Он смотрит на меня округлившимися глазами, словно не ожидал, что я так сойду с ума от тревоги. Он немного расслабляется. Его руки поднимаются, пальцы художника ложатся мне на ягодицы.

— Кажется, никто и никогда так не радовался мне, — говорит он удивлённо. Почти благоговейно.

— Радовался это слишком слабо. Я в восторге. В экстазе. В эйфории. И ещё куче слов на «э», которые я сейчас не могу вспомнить.

— Мне так жаль, но…

Я прижимаю палец к его губам.

— Мне всё равно. Объяснишь потом. А сейчас я просто хочу, чтобы ты снял с меня одежду. Точнее мненужно, чтобы ты снял с меня одежду.

Его взгляд скользит по кружевным клочкам на моём теле.

— Ты понимаешь, что на тебе, по сути, уже ничего нет?

— Ну, технически — да. И я знаю, что ты хотел, чтобы первый раз был особенным, но, клянусь богом, если ты не прижмёшь меня к чему-нибудь в ближайшие пять минут, я сойду с ума.

Он колеблется. Я думаю, что же такого катастрофического случилось сегодня, но сейчас мне нужно соединиться с ним, смыть этот безумный день чистотой его магии. Мне нужно почувствовать его — твёрдого, живого, здесь, в моих руках.

— Пожалуйста, — говорю я. — Ты мне нужен.

Нерешительность всё ещё туманит его взгляд, и я тянусь к его губам, вкладывая в поцелуй всю свою любовь и тоску.

Он начинается медленно, осторожное прикосновение, которое неожиданно долго не углубляется. Я скольжу языком в его рот, уговаривая, дразня.

Умоляя.

Прося.

Наконец, что-то в нём просыпается. Его пальцы сжимаются, вдавливаясь в мои голые ягодицы. Его язык проникает в мой рот, сначала пробуя, потом пожирая.

Вот, думаю я. Вот ты где, любовь моя.

Когда я сильнее сжимаю его ногами, его сдержанность тает. Я чувствую момент, когда наше соединение становится неизбежным. Мы закручиваемся друг к другу, как две звезды, неделями ходившие по орбитам, наконец, сцепляясь вместе.

Майкл стонет, пока я пью его поцелуй. Он пошатывается к кухонному острову, смахивает стопку почты, до которой так и не доходят руки, укладывает меня на гранит и подтягивает к краю. Камень вытягивает тепло из моей спины, заставляя меня ахнуть, но это лишь усиливает накатывающую к центру волну.

Наши движения становятся лихорадочными, наэлектризованными. Мы рвём друг с друга одежду. Его мокрая рубашка шлёпается на бетон, за ней — джинсы и боксёры, от которых он избавляется одним рывком. Мой лифчик и стринги летят следом.

Голая, влажная, раскинутая перед ним, я приподнимаю голову. Края зрения плывут. Я не вижу ничего, кроме него — только его, обнажённого, великолепного и такого чертовски красивого, что моему сердцу требуется секунда, чтобы разлететься на куски в груди.

Его глаза цвета морского хрусталя темнеют, когда он склоняется и начинает исследовать меня языком. Дождевая вода капает с его волос, и я почти жду шипения пара, когда капли касаются моей кожи.

Я стону. Я таю. Я горю для него, и когда он наконец, наконец, закрывает глаза и входит в меня, это не похоже ни на что из того, что я когда-либо чувствовала. Я голодала месяц — и теперь он наполняет меня, но словно утоляет жажду не недель, а целых лет.

Я подаюсь бёдрами, отдаваясь забвению ощущений. Его руки сжимаются на моей талии. Он входит в меня снова и снова, пока за глазами не вспыхивает ослепляющая чёрная жара, и мы оба рассыпаемся на сверкающую, чудесную пыль.

Я… Он…

Просто…

Вау.

Когда я наконец вспоминаю, на какой планете нахожусь, я приоткрываю веки — сначала один глаз, потом другой. Майкл лежит, наполовину навалившись на меня. Он поднимает голову, и на лице у него неверие.

— Это было… Я… — Он выпрямляется, явно ошеломлённый. — Боже правый. Кто ты?

Я хихикаю. Звук получается тягучим и ленивым, как и всё остальное во мне.

— Мина. Твоя проказница.

— Мина-проказница. — Он произносит это, словно пробует на вкус. — Я никогда… Ну, что бы это ни было, я никогда так не делал. Не так.

Моя ответная улыбка расплывается, слишком опьяневшая, чтобы удержать форму, будто я вся сделана из желе. Ни одной кости в теле.

— Нам, наверное, стоит поговорить, — говорит он, — но, если честно, я просто хочу сделать это ещё раз.

Я приподнимаю бровь.

— Что, прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Это меня бодрит. Я веду пальцем по его обнажённой груди, и на этот раз этого достаточно.

Мгновение спустя он подхватывает меня на руки и несёт в спальню.

Мы занимаемся сексом ещё три раза.

Это совсем не так, как я представляла. Я ожидала нежности. Долгих, ищущих взглядов и того, как Майкл шепчет мне на ухо. Я думала, что это будет медленная, скользящая близость, которая нарастает часами.

Но когда мы сталкиваемся друг с другом, это что-то первобытное. Все его контрасты исчезают, уступая какой-то движущей силе, которой никто из нас не может противиться. Мы врезаемся друг в друга, сжигаем друг друга дотла, потом расходимся и делаем это снова.

Здание не разваливается на куски, но близко к тому, и Майкл сдерживает своё обещание. Он трахает меня так, как меня не трахали никогда в жизни, пока моя шея уже не может держать голову, и я не превращаюсь в довольную лужицу на матрасе.

Посреди ночи мы наконец делаем паузу достаточно долгую, чтобы я спросила:

— Что сегодня случилось?

Майкл лежит, прислонившись головой к чёрному кожаному изголовью кровати, его лицо светится в огнях города. Одна рука раскинута на груди, белая простыня запуталась вокруг его талии. Он молчит так долго, что я переворачиваюсь на бок и подпираю щёку ладонью, хотя даже это простое движение забирает у меня последние силы.

— Майкл?

Он будто взвешивает что-то внутри себя.

— Да, — тихо говорит он. — Это я.

— Что случилось сегодня? Когда ты пропал?

Его челюсть напрягается, будто он борется с каким-то личным решением.

Секунды тянутся, и у меня сжимается желудок. Что бы это ни было, ясно одно — мне это не понравится. Я уже готовлюсь к чему-то по-настоящему ужасному, когда он говорит:

— Меня арестовали.

Я замираю. — Ты… что?

— Да. Я провёл день в тюрьме. Прости. Я не хотел тебя напугать.

Растерянность тянет мои губы вниз.

— Но… арестовали? За что?

— В основном за глупость. — Он вздыхает. — Я сегодня утром был на тротуаре, когда какой-то мужик начал орать на женщину за то, что она заняла его парковочное место. Прямо орал, вышел из машины. Она была в ужасе, я вмешался, и не успел опомниться, как мы уже махались. Кто-то вызвал полицию, но тот парень заявил, что это я начал, и нас обоих увезли. А когда меня выпустили, мне не вернули вещи, как должны были. Забрали телефон, ключи, куртку — всё. Мне пришлось идти сюда пешком под дождём.

Я нахожу в себе силы сесть. Взгляд Майкла скользит к моей обнажённой груди, но я подтягиваю простыню — хочу прояснить всё до того, как мы неизбежно перейдём к пятому раунду.

— Твоя цепочка. — Я указываю на его грудь. — Её нет.

Я должна была заметить раньше, но… я была отвлечена.

Он секунду медлит, потом смотрит вниз.

— А. Да. Они забрали её при оформлении. А я так хотел побыстрее уйти, что не стал спорить, когда её не вернули.

Почему-то это бесит меня сильнее, чем всё остальное. Мне нравилось, как эта витая серебряная цепочка подчёркивала линии его груди.

— Это полный бред. Ты должен завтра первым делом пойти туда и...

— Всё нормально, — говорит он. — Я скорее просто заменю всё, чем буду искушать судьбу.

Я выдыхаю.

— Ладно. Наверное, ты прав.

Он слабо улыбается. И тут я вспоминаю.

— А что насчёт твоего большого секрета?

Его улыбка гаснет. — Моего секрета?

— Да. Того, что ты хотел сказать мне до того, как мы занялись сексом.

Снова повисает тишина, пока он ищет моё лицо.