От этого воспоминания в горле поднимается всхлип, и я давлю его, пока желание не проходит.

Боже, как же я хочу, чтобы мы навсегда остались такими. Чтобы у меня была жизнь с настоящим Майклом — чистым, прежним. С тем человеком, которым он был бы, если бы они с Грейсоном не вырвали друг другу сердца.

Я выхожу на поляну, где мох ложится особенно густо, укрывая поваленные стволы зелёными мантиями. Усаживаюсь по-турецки, ставлю фонарь перед собой. Отброшенные сосновые иголки колют сквозь ткань брюк.

Тяжело вздыхаю и оглядываюсь, внезапно чувствуя себя глупо. Это место прекрасно, но чего я ожидала? Что послушаю, как поют птицы, подставлю лицо пятнистому свету и вдруг всёпройдёт?

И всё же чем дольше я сижу, дыша в унисон с лесом, тем мягче становятся мои острые, надломленные края. Это место — полная противоположность моему дому в Сигроув. Никаких стерильных поверхностей, которые нужно полировать до изнеможения. Никаких хромированных приборов, отражающих моё выцветшее лицо, нравится мне это или нет.

Ни одной прямой линии, ни одного чёткого угла. Только мягкая красота и земная колыбельная шуршащих сосен.

Хруст ветки разбивает тишину.

Я вскакиваю, инстинктивно выставляя фонарь вперёд, словно могу отогнать им тени. Но день ещё не угас, поэтому я заставляю себя опустить руку и щурюсь в подлесок.

Ветви шевелятся. Что-то большое раздвигает опавшие листья. Через мгновение из куста появляется покрытая мехом голова. Оченьширокая меховая голова.

Я смотрю в бездонные тёмные глаза чёрного медведя.

Пульс срывается в бешеный галоп. Я пытаюсь вспомнить, что говорил Майкл — смотреть зверю в глаза? Не смотреть, чтобы не казаться угрозой? Кричать? Молчать?

Прошло так много времени, что я не помню. Я знаю только одно: бежать нельзя.

Медведь фыркает и скребёт землю лапой. Рядом с ним неуклюже появляется шелковистый медвежонок.

Чёрный ужас бросается по венам, заставляя меня пятиться. Это я помню точно: самый опасный медведь в лесу — это мать со своим детёнышем.

Медведица опускает голову, и инстинкт берёт верх. Я возвращаюсь к тому, что спасало меня уже не раз.

Я бегу.

В нашу седьмую годовщину я наконец достигаю предела.

Когда я снимаю стейки с гриля для нашего праздничного ужина, за окном уже темно. Майкл всё ещё не спустился, поэтому я раскладываю спаржу, накрываю на стол, зажигаю две тонкие свечи и наливаю игристый яблочный сидр.

Мой муж уже десять лет в трезвости, и меня до сих пор поражает, как быстро пролетело это время. Десять лет словно одно мгновение, шесть с половиной из них мы прожили здесь, в Сигроув. Как и ожидалось, переезд дал мощный толчок бизнесу Майкла и Бенни, и теперь мы живём в полном финансовом комфорте, а мой муж счастлив как никогда. Он обожает постоянную загруженность работой. А я…

Ну, мне тоже вроде бы не на что жаловаться. Теперь я зарабатываю писательством, как всегда мечтала, пусть и бесконечное описание медицинских приборов совсем не то, что я когда-то представляла.

Я расставляю последние штрихи на столе. Бросив взгляд в зеркало в коридоре — убедиться, что локоны лежат как надо, а маленькое чёрное платье сидит идеально, я поднимаюсь наверх.

Как обычно, Майкл склонился над чертёжным столом, полностью погружённый в очередное архитектурное чудо, рождённое его воображением. Я прочищаю горло.

Он поднимает глаза.

— Привет.

— Привет. Ужин готов.

— Отлично. — Он улыбается той самой приглушённой улыбкой, которая говорит: мыслями он всё ещё где-то далеко, в мире чертежей. — Сейчас приду.

Внизу я жду так долго, что стейки успевают остыть. Я вздыхаю, думая о том, сколько они стоили, но… что ж. Мы можем себе это позволить, благодаря ему.

Наконец Майкл садится напротив меня и аккуратно кладёт на колени безупречно белую льняную салфетку.

— Выглядит потрясающе. Спасибо. И с годовщиной.

— С годовщиной, — отвечаю я, и мы чокаемся. Сладкий сидр шипит у меня на языке.

За ужином мы обсуждаем всё привычное: чудесную июльскую погоду, званый ужин с Кейт и её новым мужем, вопрос — заводить ли нам собаку. Я голосую «за», Майкл «против». Слишком много хлопот, говорит он, без особой на то причины.

В итоге я уступаю, потому что этот разговор скорее способ выпустить пар, чем что-либо ещё. Замена настоящему разговору отом, чего он не может мне дать. Я уже поднимала эту тему достаточно раз, и всё заканчивалось тем, что он отправлял меня на пробежку.

Когда мы переходим к десерту, Майкл кладёт на стол конверт.

Я застываю.

— Мы же договорились — никаких подарков, — пищу я.

— Не удержался, — улыбается он. — Ты же знаешь, как я люблю баловать своего ангела.

Я пытаюсь унять стук крови в висках, но это ведь не коробочка с украшением. Этоконверт. Тот самый, в котором вполне могут быть билеты на самолёт.

Я не выдерживаю и секунды — хватаю конверт, разрываю его и вытаскиваю…

…подарочный сертификат. К заводчику собак. На шокирующе крупную сумму.

Я переворачиваю бумагу в руках, нахмурившись.

— Что это?

— А на что похоже?

— Но… ты же только что сказал... — я снова заглядываю в конверт, но он пуст.

— Это был блеф, Мина. — Он явно смущён моей нерадостной реакцией. — Я нашёл здесь, в Сигроув, заводчика с помётом чистокровных лабрадоров. Завтра у нас назначен просмотр.

— Щенок? Чистокровный? — Я тереблю сертификат.

Если бы Майкл когда-нибудь согласился, я представляла нас в приюте, выбирающих беззубую, полуслепую старую дворнягу, ту, которой больше всего нужны любовь и тепло на закате жизни.

К тому же, на такие деньги Дарлин могла бы полгода финансировать весь приют.

Лицо Майкла вытягивается. — Это не то, что ты хотела?

Я убираю сертификат.

— Я… Когда я говорила, что хочу собаку, я имела в виду ту, которой нужен дом.

Он смотрит на меня так, будто я говорю на другом языке.

— А. Понятно. Ну, если ты хочешь из приюта так и сделаем. Я просто позвоню заводчице и скажу, что мы передумали.

Я натягиваю улыбку. Мне нравится мысль о вонючей старой собаке, развалившейся на наших безупречных кожаных диванах, но…

Пустота, которую должен был заполнить разговор о собаке, только расширяется.

Майкл хмурится.

— Почему ты сейчас не выглядишь счастливой?

О боже. Как же я ненавижу, что делаю это. Я улыбаюсь шире.

— Ясчастлива. Спасибо.

Когда он внимательно вглядывается в моё лицо, я понимаю, что не обманула. На мгновение у меня появляется странное желание принести ему карандаш: он изучает меня так же, как свои чертежи, будто может спроектировать нужный результат. Подвинуть тут угол, сместить там стену — и вуаля, всё на своих местах.

Его хрипловатый голос звучит напряжённо: — Что это на самом деле, Мина?

Я уговариваю себя отпустить тему. И почему-то не делаю этого.

— Честно? Разговоры о собаке были просто способом отвлечься.

— От чего?

— От того, чтобы попросить о том, чего я действительнохочу.

— И это?

Я прикусываю губу. Только не сегодня. Я и так знаю, чем всё закончится.

— Неважно.

Его губы сжимаются. — Ты хочешь поехать в отпуск.

Я ковыряю спаржу в тарелке.

— Это ты сказал, не я.

Майкл вздыхает.

— Это когда-нибудь перестанет всплывать? Ты же знаешь, какая у меня работа.

— Ты просилнесколько лет, Майкл, — выпаливаю я. — Прошлошесть с половиной.

— Сейчас в бизнесе безумие.

— В бизнесевсегда безумие. А как же то, что Бенни и Сара прошлое Рождество провели на Таити? Если он может уехать, почему ты не можешь?

— Я дал тебе всё остальное. Всё, что ты только могла пожелать.

Я вздрагиваю, в его голосе слышится усталость и ожесточение, будто он сделал всё возможное, чтобы я была счастлива, и не понимает, почему это не сработало.

Я оглядываюсь вокруг. Я правда счастлива. Должна быть. У меня есть всё — красивый дом, пусть и не там, где я думала осесть, красивый муж, красивая жизнь. И всё же…