Я прочищаю горло. Чёрт.

— Ты помнишь, как мы ездили к той обсерватории, когда только познакомились? Той, что под Сиэтлом?

Он медленно моргает.

Пустота в его взгляде ранит меня. Неужели он забыл?

— Там ты впервые сказал, что любишь меня.

— Точно. — Он кладёт вилку. — И что?

— Я часто думаю об этом. — На самом деле, постоянно, но не буду давить. Я мну салфетку, потом бросаю её на стол. — Я всё время вспоминаю, как ты смотрел на звёзды и говорил те слова. В тот момент весь мой мир перевернулся. Казалось, что мы одни во вселенной, только мы, небо и свобода. И мне этого не хватает. Мне не хватаетнас.

Его взгляд уходит в сторону. Будто он слишком хорошо понимает, что больше не тот человек, который стоял на вершине горы и читал стихи звёздам.

— Это была другая жизнь, Мина. Другой я.

Сердце застревает у меня в горле.

— Это не обязательно должно быть в прошлом. Если бы мы просто куда-нибудь поехали, если бы смогли вырваться из Вашингтона, мы могли бы снова найти друг друга. Как раньше.

Он безрадостно усмехается. В этом есть что-то пустое, будто я могла бы протянуть руку и пройти сквозь него.

— Всё меняется. — Он говорит спокойно, но под поверхностью бьётся что-то запертое. — Люди меняются. Это я сейчас. Это наша жизнь. Я не знаю, чтоещё могу тебе дать.

Я откидываюсь на спинку стула, растерянная. Конечно, он изменился. За десять лет и я изменилась. Но мне кажется, будто он забыл собственные слова, будтоуснул. Как и я.

Как же мне хочется проснуться. Разбудить того Майкла, в которого я влюбилась, вытащить его из спячки, в которую его загнал Грейсон. Я уверена, он всё ещё там, под слоями боли. Где-то под дедлайнами, стрижками и походами в магазин.

— Ты когда-нибудь отпустишь это? — тихо спрашивает он.

У меня вырывается дрожащий вдох.

— Думаю, нет.

Это правда. Под глянцем нашей жизни я никогда не забывала, что отказалась от Греции ради него. Ради этого. Я не жалею о жертве, но всегда думала, что Майкл проживёт со мной хотя бычасть моей мечты. Но он отказывается. Годы это гложет меня, и теперь моей боли просто некуда больше деваться, кроме как выплеснуться прямо за этот стол.

— Почему бы тебе не съездить куда-нибудь с Кейт? — напряжённо говорит он. — Слетай в Канкун или ещё куда.

— Я не хочу с Кейт, — выдавливаю я. — Я хочу…

Слова не идут, а в голове вихрем проносятся варианты. Я хочу путешествовать сним. Я хочу, чтобы он проснулся. Чтобы разбудил меня. Чтобы мы снова стояли под звёздами и держались за руки.

Майкл закрывает глаза, словно берёт себя в руки. Потом смотрит спокойно.

— Мина. Иди сюда.

Я колеблюсь, потому что знаю, ещё до того, как подойду и его пальцы скользнут по моим бёдрам, что будет дальше. Одно прикосновение и я таю.

Это всегда срабатывает. И он это знает.

Так и есть — стоит ему притянуть меня, как желание берёт верх. Я рву его рубашку, пуговицы летят, дёргаю молнию. Он стаскивает с меня бельё, и я опускаюсь на него прямо за обеденным столом, бессвязный стон срывается с губ, когда мы становимся одним целым.

Его пальцы задирают мне платье и впиваются в голую кожу. Я двигаюсь отчаянно, словно мне жизненно нужно это чувство, выгибаюсь, закрываю глаза.

Майкл держит меня. Я поднимаюсь всё выше, выше и взрываюсь где-то в стратосфере.

Когда я прихожу в себя, обессиленная и прильнувшая к нему, поднимаю голову.

Он смотрит на меня.

— Вот что у нас есть, ангел. Это. И наш дом, и наша жизнь. Где мы заботимся друг о друге. Забудь прошлое.

— Яне могу, — шепчу я. — И это не меняет ничего из того, что я сказала.

Тревога мелькает в его глазах и тут же исчезает.

— Чего ядействительно хочу на нашу годовщину, — настаиваю я, — так это поехать куда-нибудь. С тобой.

Он медленно выдыхает.

— Ладно. Побережье Орегона? Можем поехать на машине в следующие выходные…

— Нет. — Мы уже делали это прошлым летом, и этого было недостаточно. Мы просто перевезли всю ту же работу — его созвоны, мои смертельно скучные статьи для «Ежемесячника медицинских устройств» в другое место. — Я хочу по-настоящему куда-нибудь полететь. Самолётом. Без полумер.

Его тело напрягается. Я боюсь смотреть на него, поэтому сосредотачиваюсь на том, чтобы привести себя в порядок и взять чистую салфетку.

— Я не люблю летать, — говорит он резко.

Я хмурюсь. Он никогда этого не говорил. И когда я наконец смотрю ему в глаза, знакомая завеса опускается между нами.

— Я не знала. — Может, стоило бы списать всё на страх полётов и остановиться, но слова продолжают литься. — Но ты хочешь сказать, что мы вообще никуда не поедем, если туда нельзя добраться на машине?

Майкл неопределённо мычит, заправляет рубашку и начинает убирать со стола. А я остаюсь стоять с салфеткой между ног и камнем в горле.

Я пытаюсь держаться, но когда он уходит к раковине, мне кажется, что я теряю почву под ногами. Будто он вырывает у меня тот вечер в обсерватории — воспоминание, которое я берегла как святыню.

Он поднимает глаза от посуды.

— Тебе станет легче, если ты сходишь на пробежку.

Я не хочу, чтобы он видел, как я близка к срыву, поэтому поднимаюсь наверх, переодеваюсь в спортивную одежду и выбегаю в ночь.

Хотя уже девять и кромешная тьма, я бегу, пока лёгкие не начинают гореть, а зубы стучать.

Когда возвращаюсь, Майкл уже убрал стол и отполировал гранит. Кухня сияет, как новая. Но он не лёг спать. Свет горит в его кабинете.

Я поднимаюсь по лестнице. Сегодня пробежка не помогла. Сегодня я не собираюсь отступать.

Я не могу. Я слишком по нему скучаю.

В дверях кабинета я упираю руки в бока. Майкл удивлённо поднимает голову.

— Я так больше не могу, — заявляю я. — Я не могу быть замужем за человеком, который никуда не хочет ехать со мной. Ты обещал, что мы будем путешествовать, и мы этого не делаем. Так что, если твой ответ всё ещё «нет», завтра я записываю нас к семейному психологу.

Его глаза расширяются. Он моргает, явно поражённый тем, что я вышла из привычного сценария. Тишину нарушает только тиканье часов.

— Скажи что-нибудь.

— Я… — Он сглатывает. — Ладно.

— Ладно — это «пойдём к психологу»? Или «бронируй билеты»?

Он сжимает переносицу рукой с карандашом.

— Я имею в виду, ладно, бронируй. Господи, Мина. Просто… Куда мы летим?

Я чуть не задыхаюсь. Не верю своим ушам. ВГрецию, хочется сказать мне, но я знаю — этот шанс упущен. Лучше выбрать что-то без пересечения границ. Так и маме объяснять проще.

— На Гавайи.

— Хорошо, — говорит он. — Выбирай даты и бери билеты в первый класс. Плати с MasterCard.

У меня отвисает челюсть. Мы оба сегодня ломаем правила, потому что дать мне такую свободу — значит вмешаться в его работу…

Я не смею додумывать. Есть выражение про дарёных коней, и оно сейчас как нельзя кстати.

— Спасибо, — говорю я. — Боже. Я так тебя люблю. — Я разворачиваюсь.

— Мина?

Я оборачиваюсь — он всё ещё повернут ко мне, спиной к столу.

— Да?

— Я тоже тебя люблю. Ты ведь знаешь?

— Знаю.

Пауза.

— Ты всё ещё хочешь собаку? — спрашивает он.

— Да. — Я улыбаюсь. — Всё ещё хочу собаку.

Через неделю мы привозим домой лохматую двенадцатилетнюю дворнягу с рыжевато-медной шерстью и ужасным запахом из пасти. В приюте предупреждают, что из-за проблем с почками ей придётся всю жизнь принимать специальные таблетки — именно поэтому прежняя семья, по всей видимости, от неё отказалась, но мне всё равно. Я влюбляюсь в неё ещё до того, как она плюхается рядом с моим столом в гостиной.

Мы называем её Пенни.

— Только не пускай её на мебель, — говорит Майкл.

Я тянусь через подлокотник кресла и глажу Пенни по голове.

— По-моему, она бы и при всём желании не смогла залезть на мебель.

Он усмехается.

— Справедливо. Может, ты и правда была права насчёт того, чтобы не заводить щенка.

Я улыбаюсь в ответ. — Может быть.