— Всё будет хорошо.

— Хорошо. — Он слышно сглатывает. — Дверь можно запереть?

— Да. Ключ под гризли.

Матрас выпрямляется, и он уходит, не сказав больше ни слова. Через минуту во дворе рычит что-то мощное и низкое.

Долго после того, как звук гравия под колёсами затихает, я лежу в темноте с открытыми глазами, жалея, что не попросила его остаться.

Я замечаю ожерелье во время прогулки по центру Оаху.

Витая серебряная цепочка поблёскивает в витрине ювелирного магазина, и я останавливаюсь, прижимая пальцы к стеклу. Ожерелье лаконичное, простое. Идентичное тому, которое Майкл потерял в день, когда его посадили.

Шум машин и пропитанное солью солнце отступают, тропический бриз сменяется запахом карамельного попкорна. Я мысленно возвращаюсь к тем ночам в нашей квартире в Сиэтле, которые неизменно заканчивались тем, что мы с Майклом целовались на диване или шептались в темноте. Я до сих пор чувствую, как цепочка путалась вокруг моих пальцев, когда я проводила ладонью по широким линиям его груди.

Моя рука опускается. Господи, это было будто в другой жизни. Я даже не помню, когда мы в последний раз пользовались той попкорницей, только то, что мы привезли её в Сигроув, когда переехали. Я запихнула её в шкаф рядом с посудомойкой, и, кажется, с тех пор она ни разу оттуда не доставалась.

Я делаю шаг от витрины, потом останавливаюсь, не в силах заставить ноги идти дальше. Пять минут спустя я выхожу из ювелирного магазина с пакетом в руке.

Вернувшись в отель, я нахожу мужа на нашем патио с видом на Тихий океан — он наверстывает почту. Рядом с ноутбуком в высоком стакане запотевает безалкогольная пина-колада.

Насыщенный ароматами цветов ветерок треплет его коротко остриженные волосы. Обычно я ни за что не стала бы отвлекать его от работы, но здесь…

Я подкрадываюсь сзади, ставлю пакет и закрываю ладонями ему глаза.

— Угадай кто?

Я чувствую, как он улыбается, щёки упираются в мои ладони.

— Мой самый любимый человек на свете?

— Нет, — шепчу я ему на ухо. — Просто твоя жена.

Когда я убираю руки, он захлопывает ноутбук и разворачивает кресло ко мне. Я забираюсь к нему на колени. Эффект мгновенный, и я даже не знаю, что заводит меня больше — готовность, с которой он бросает работу, или то, как его руки сжимают мою талию.

— Я тебе кое-что купила, — говорю я, задыхаясь.

— Правда? — Его большие пальцы выводят круги по моим тазовым костям, он знает, как я это люблю, но теперь почти никогда не находит на это времени. — Дай угадаю. Это мокрое? Гладкое? И на вкус чуть-чуть как мёд?

Я зажмуриваюсь, когда его пальцы скользят вверх по бокам. Трудно поверить, что он ещё ни разу меня не поцеловал, и всё же в его прикосновениях есть нечто большее, чем похоть. Почтение. Почти поклонение.

И всё-таки, если он решит прижать меня к кровати, а потом мы отметим конец нашего шестидневного воздержания, я вряд ли смогу отказаться.

— Знаешь, по-моему, это как раз всё это и есть.

— О, отлично. — Его руки опускаются. — А то я тут сидел и думал, как бы мне уговорить кого-нибудь принести ещё одну пина-коладу.

Я открываю глаза и вижу, как он ухмыляется.

— Пина-колада, — бесцветно повторяю я. — Ты засранец.

— И ты меня за это любишь. Ну так что ты мне на самом деле купила?

Я смотрю на него сквозь прищуренные ресницы. Ладно. Хочет играть — поиграем.

— Ты узнаешь, если позволишь мне надеть это на тебя.

Он распластывается в кресле, как морская звезда.

— Прошу.

Я наклоняюсь, чтобы достать цепочку из пакета. Всё это время извиваюсь и трусь о него, пока он не каменеет подо мной.

— Вот так. — Я застёгиваю замок с самой невинной миной и отстраняюсь.

Его веки опущены наполовину.

— Ах ты чертовка. Ты же знаешь, что ты злая, да?

— Нет, — отвечаю я. — Этоты злой. Вся эта затея с воздержанием твоя идея.

— Правда?

Я упираюсь ладонями в его плечи. Он на грани того, чтобы сдаться — я вижу это по приоткрытым губам и жидкому блеску в глазах.

Но его самоконтроль оказывается непробиваемым: он вздыхает и берёт меня за подбородок.

— Думаю, сопротивляться тебе это вообще самое сложное, что мне когда-либо приходилось делать.

На миг я подумываю взмолиться, но червячок сомнения шевелится где-то в глубине. Без его чертёжного стола, который обычно его отвлекает, эта неделя опьяняла не меньше, чем самая первая. Может, даже больше, ведь теперь мне не нужно гадать, мой он или нет.

Он мой. Теперь и навсегда.

Что будет, когда мы вернёмся к привычке пожирать друг друга на любой подходящей поверхности?

— Вижу, — говорю я и слезаю с него, бросая многозначительную улыбку на внушительную палатку в его шортах. — Но ты прав. Уговор есть уговор.

Тень пробегает по его лицу. Он поднимает руки и начинает перебирать цепочку.

— Да. И смотри, по крайней мере, у меня есть этот шикарный утешительный приз. Хотя я удивлён, что ты вспомнила.

— Как я могла забыть?

— Это было так давно.

— Десять летне так уж много. Тебе нравится?

Он вытягивает ожерелье и смотрит на него. Когда он улыбается, мрачное мгновение проходит.

— Очень. Я буду хранить его всегда.

Всю оставшуюся часть отпуска он носит его не снимая — в океане, в душе, во время парного парасейлинга, из-за которого пляж сжимается до тонкой ленты, а я всё гадаю, то ли я ненавижу высоту, то ли мечтаю отрастить крылья.

Он снимает ожерелье всего один раз. В ночь перед отъездом мы бредём к пляжу на закате. Майкл садится на песок и тянет меня за собой. Океан вздыхает и ласкает пальцы наших ног. За спиной шуршат пальмовые листья. Мы молчим, пока небо калейдоскопом переливается от розового к лавандовому, а затем к индиго.

Одна за другой загораются звёзды. Я наполовину ожидаю, что Майкл встанет и уйдёт, но он, кажется, доволен просто наблюдать, как надвигается величие ночи. Тишина становится глубже — широкой, гостеприимной, и я переплетаю пальцы с его. Он сжимает их.

Я не знаю, сколько мы так сидим, глядя на звёзды. Может, часы.

— Чёрт, — наконец выдыхает он. — Ты только посмотри. Их же, наверное, миллиарды.

Моё сердце трескается и распахивается настежь, впуская океанскую ночь и чистую, неразбавленную любовь к мужчине рядом со мной. Майкл не ругался… уже годы, наверное, и одно это выдаёт глубину его чувств.

— Видишь вон ту? — Он указывает в небо свободной рукой, не разжимая другую. Песок царапает ладони, но мне всё равно.

Я слежу за его пальцем. Майкл выделил звезду с фиолетовым оттенком, ярче остальных.

— Вижу.

— Она моя любимая.

Я смеюсь. — У тебя есть любимая? Из миллиардов?

— Безусловно. — Он поворачивается и смотрит прямо на меня, отчего перехватывает дыхание. — Она вне всякой конкуренции моя любимая. И знаешь, что в ней самое удивительное? Я узнаю её где угодно. Я мог бы быть… не знаю, в Мексике. В Тимбукту. На другом конце планеты и всё равно поднял бы глаза и нашёл именноэту звезду, сказал бы: «О, вот она». Потому что расстояние не имеет значения. Время не имеет значения. Даже днём, когда я её не вижу, это тоже не важно — потому что она всё равно там. Всё так же ярко горит, потому что просто не может иначе. Всё так же затмевает остальные.

Из меня вырывается тихий, благоговейный звук.

— Ты понимаешь, о чём я?

— Думаю, да, — шепчу я.

— Это ты, — говорит он. — Ты моя звезда. Одна на семь миллиардов.

Я не могу удержаться. Я тянусь к нему.

Он одновременно хватает меня, и мы вместе валимся в песок, его пальцы в моих волосах, мои руки вцепились в его бока, будто я могу держаться за него вечно, будто могу прожитьименно этот миг до тех пор, пока не погаснет солнце.

Его лицо зависает в нескольких сантиметрах от моего. Под моими пальцами его кожа как обжигающий шёлк. Его грудная клетка поднимается и опускается, поднимается и опускается — торопливый ритм идеально вторит обнажённому желанию в его глазах.