Но её узнают все.

Только Кейт этого не замечает. Она аккуратно отщипывает крошечные кусочки от своего пончика, будто, разделив запретное удовольствие на микродозы, можно испарить половину калорий.

— Ну что, — говорит она, отправляя кусочек в рот. — Я вообще тебя ещё когда-нибудь увижу? Я знаю, мы всегда говорили, что после колледжа уедем, но я думала в Сиэтл. Я не думала, что ты сядешь в самолёт и совсем меня бросишь.

Я перехватываю у неё следующий кусок. То, что с одного укуса забивает мои артерии, не имеет права быть таким вкусным, но жирная сладость заставляет меня простонать.

— Грубо, — говорит Кейт.

— Я тебя не бросаю, — отвечаю я, облизывая пальцы. — И в самолёт я сяду только через месяц. Ты же знаешь, ты можешь приехать ко мне и пожить. В доме, где я остановлюсь, две спальни.

— В доме той старушки? Которая умерла?

Я смотрю на неё выразительно.

— Если подстарушкой ты имеешь в виду мою двоюродную бабушку Розали, то да.

Кейт фыркает:

— Ой, да ладно. Ей было девяносто три. Это точно делает её старушкой.

Я вздыхаю, но не жду деликатности. Кейт деликатна примерно как стадо разъярённых буйволов. И, если честно, я и сама встречалась с тётей Розали всего один раз. Помню только, как она командовала мной, заставляя делать бутерброды с жареной колбасой, чтобы не пропустить по телевизору сеансы веры-целителей.

— Это дом, — пожимаю плечами я. — И тебе это ничего не будет стоить.

Кейт морщит нос.

— Разве у неё не было там… ну, типа, восьмидесяти кошек?

— По-моему, три.

— Какая разница. Там, наверное, воняет. И вообще, чем бы я там занималась, пока ты целыми днями выставляешь её вещи на eBay?

— Ну… обычными Кейт-делами? Есть салаты? Делать абсурдное количество кардио?

— Ладно, это звучит наполовину заманчиво. — Она постукивает пальцами по подбородку. — А что делать, когда ты в следующем месяце улетишь в Грецию?

Этот будничный вопрос прокатывается по мне волной, вызывая то ли восторг, то ли ужас, не понимаю, что именно.

— Тогда ты помашешь мне в аэропорту?

— Ого. — Голос Кейт становится плоским. — Помахать лучшей подруге, пока она оставляет меня позади. Звучит потрясающе.

Я морщусь.

— Я же говорила, я не навсегда в Афины. Просто достаточно долго, чтобы разбить пару сердец и получить отличный загар. А потом домой, к настоящей жизни.

Я не добавляю, что если бы всё зависело от меня, я бы прыгала по миру год, или три, или десять. Говорить об этом бессмысленно: моя мама всё равно заставит меня вернуться. И неважно, что мне двадцать два. «Оберегающая» — это практически её второе имя. Или, скорее, «Панически напуганная».

Коррин Панически-Напуганная Саттон. Звучит, кстати.

И, если честно, я сама не меньше боюсь. Я всё ещё собираюсь с духом, чтобы сказать ей, что уезжаю за границу. Думаю, после этого у меня будет три месяца свободы. Может, четыре, если хватит смелости и денег.

— Почему вообще Афины? — спрашивает Кейт. — Ты же даже не говоришь по-гречески.

— А почему бы ине Афины? Назови мне хоть одну вескую причину. Кроме того, что я тупая американка, знающая только английский.

— Ну не знаю. Может, потому что это в пяти тысячах миль отсюда?

— Вообще-то в шести. Если считать отсюда.

Моя лучшая подруга смотрит на менятем самым взглядом. Фирменным взглядом Кейтлин Арчер. Эти нелепые очки скрывают половину её лица, но я и так вижу в воображении, как щурятся её огромные карие глаза, как приподнимаются брови, и чувствую этот ледяной, убийственный взгляд.

Она считает, что я сошла с ума.

Я волочу шлёпок по трещине в тротуаре. После неминуемого маминого ужаса это — самый большой минус моего переезда в страну, которую я видела только на картинках: моя лучшая подруга чувствует себя преданной. В старших классах мы с Кейт обещали, что однажды снимем квартиру в сверкающем городе и будем проводить ночи в слишком громких клубах, дразнить парней и напиваться настолько, чтобы возвращаться домой на такси. Мы будем ложиться в три утра в рабочие дни, есть всё, что захотим, и устраивать спонтанные танцевальные вечеринки, только мы вдвоём и огромная миска сладкого попкорна. Мы не просто будем жить вместе. Мы будемжить. Вместе.

По крайней мере, я так это представляла. Возможно, Кейт планировала убедить меня сортировать гардероб по цветам, ну а почему бы и нет, это же избавляет от лишних раздумий, и чинно смотреть вечерние новости, заедая их одной конфетой Ferrero Rocher на десерт.

Но мы бы договорились. Мы и сейчас можем. Я ведь не навсегда уезжаю.

— Хотя бы объясни, почему именно чёртова Греция, — говорит Кейт, поправляя очки. — И тольконе говори, что ты ткнула дротиком в карту.

Я прячу смешок, делая вид, что пончик не туда пошёл. Но на самом деле всёименно так: я выбрала Афины самым клишированным и нелогичным способом, какой только могла придумать.

Это казалось настолько неправильным, что стало казаться правильным.

Но если я это скажу, Кейт только разозлится. А я предпочитаю, чтобы она была довольна, отчасти потому, что люблю её, а отчасти потому, что я эгоистичная зараза, которой завтра ещё нужно вымолить у неё поездку в Сиэтл. Шесть часов туда-обратно — поездка, на которую она явно не горит желанием соглашаться.

Но выбора у меня нет. Моя машина как раз сегодня решила умереть, с клубами чёрного дыма и металлическим визгом. А меньше, чем через сутки мне нужно встретиться с внуком Розали. Месяц работы по распродаже имущества двоюродной бабушки принесёт мне последние две с половиной тысячи долларов, которых не хватает на билет.

Я ни при каких обстоятельствах не могу всё это запороть.

Кейт с сомнением смотрит на моё театральное покашливание.

— Ты же знаешь, что я ворчу только потому, что буду по тебе скучать, да?

— Я тоже буду скучать, — честно говорю я. — И, пожалуйста, не злись, но… ты не могла бы отвезти меня завтра в Сиэтл? Мне нужно встретиться с кузеном Патриком в одиннадцать, а моя машина умерла.

Кейт вздыхает, выбрасывает остатки пончика в ближайшую урну и отряхивает руки, будто оскорблена остаточными калориями, прилипшими к коже.

— А кто-нибудь из твоих родителей не может?

— Сегодня понедельник. Они работают.

— То есть ты не только меня бросаешь, но ещё и хочешь, чтобы я была твоим пособником?

Я моргаю.

— Пособником… в смысле «подстрекателем»?

— Да какая разница. Я не писатель. Ты поняла.

— Я заплачу, — не скрываю умоляющего тона. Придётся пересчитать бюджет, но только катастрофа вселенского масштаба может помешать мне появиться завтра на той встрече. — За бензин. И за твоё время. И ещё сверху просто потому, что мне ужасно неловко просить. Очень-очень неловко.

Кейт упирает руки в бёдра.

— Мина, ну перестань. Мне не нужны твои деньги. Я знаю, как тяжело ты их копила. Может, ты просто… не знаю… развеселишь меня? Рассмешишь. Вон, ударь того парня в лицо, и я тебя отвезу.

Я хмурюсь. Не понимаю, о чём она, пока Кейт не указывает на парня у ближайшего стенда. Его лицо и рубашка цвета шалфея заляпаны кремом и коркой от пирога.

Как и все вокруг, он смотрит. Но, в отличие от остальных, не на Кейт. Он смотрит на меня.

Что-то вспыхивает у меня в груди. И это смешно, потому что я даже толком не могу разглядеть, как он выглядит. Могу лишь сказать, что его густые волосы напоминают тёмную солому, а глаза — цвета, которого я раньше никогда не видела. Я не знаю, как их назвать, но они напоминают мне океан. Не здесь, где вода мрачная и угрюмая, а где-нибудь в тропиках. Там, где кокосы с глухим стуком падают на приветливый белый песок.

И тело у него, просто умереть можно. Даже слои взбитых сливок не скрывают того факта, что он, скорее всего, проводит немало времени, поднимая веса́ и аккуратно ставя их обратно.

— Я с радостью попаду ему пирогом в лицо, — бормочу я. — Думаю, я бы с удовольствием попала вообще куда угодно.

— Фу, — даже не понижая голоса, говорит Кейт. — Под всем этим он наверняка тролль.