— Ты можешь задержать дыхание на тридцать секунд? — спрашивает он.

Я моргаю.

— Я… что? Это шутка?

— Нет. — Его голос вибрирует от возбуждения, и мне начинает казаться, что в этом месте есть нечто большее, чем просто бассейн. — Можешь?

— Думаю, да. — Я мысленно хвалю себя за то, что звучала лишь наполовину неуверенно. — Но это значит, что мне придётся плыть под чем-то?

— Нет. Тебе просто нужно держаться за меня, покая проплыву под чем-то. Вот и всё. Всю работу сделаю я.

В голове вспыхивают образы затопленных тоннелей и тёмных водяных могил. Но восторг Майкла передаётся мне, когда наши сердца бьются друг о друга. Его глаза будто задают вопрос.

Я впитываю вид его. Канады. И во мне расцветает убеждённость — вот оно, приключение. Здесь и сейчас. Это дыхание пропитанного морем воздуха, холодные прикосновения воды к коже. Это давление его сильного тела и танец солнечных бликов на волнах внизу, гулкая песня водопада.

Жизнь не лежит по ту сторону океана. Мне не нужен самолёт, чтобы до неё добраться. Она вокруг меня, всегда. Нужно лишьсмотреть, открыть глаза.

Момент ощущается как глоток из пожарного шланга, и впервые в жизни мне совсем не хочется быть где-то ещё.

Клянусь, Майкл видит, что со мной происходит, потому что он смотрит на моё лицо так, как смотрят на зарождающийся рассвет. Его глаза сияют благоговением.

— О чём ты думаешь? — спрашивает он.

Мои губы изгибаются в улыбке.

— О том, что я ждала именно этого момента всю свою жизнь.

Его объятия сжимаются. — Значит, это «да»?

— Чёрт возьми, да.

Ликование озаряет его лицо. — Тогда сделай глубокий вдох.

Я делаю. Наполняю лёгкие солнцем и его лесным запахом и не закрываю глаза до самой последней секунды.

Вода смыкается над головой. Майкл тянет меня в глубину, где становится ещё холоднее.

Проходит больше тридцати секунд. Он ведёт нас через арктическую пустоту быстрыми, уверенными толчками. Камни царапают мои голые ноги, грудь кричит о воздухе, но всё это время я держусь крепко.

У меня нет другого выбора. Я прыгнула. Я нырнула с головой, и теперь могу только держаться и смотреть, куда это меня приведёт.

На следующее утро после того, как я спасаю собаку, Дарлин звонит мне ни свет ни заря.

Я переворачиваюсь и тянусь за этим злополучным устройством с прикроватного столика, а потом морщусь от яркого света, льющегося из окон. Как солнце вообще может быть таким жизнерадостным в этот богом проклятый час? Неужели нельзя проявить хоть немного уважения к тому факту, что мою жизнь только что подрубили под корень?

— Алло? — выдавливаю я.

— Мина? — голос Дарлин дрожит, делая её похожей на восьмидесятидевятилетнюю старушку, даже если внешне она такой не выглядит. — Надеюсь, я тебя не разбудила.

— Нет, — вру я.

— О, хорошо. Так вот, я только что говорила по телефону с хозяином твоей собаки. Он уже едет за ней. Оказывается, Барли пропадала три дня. Он был в полном восторге, что ты её нашла, и заставил меня пообещать, что я позвоню тебе и передам его бесконечную благодарность.

Я пытаюсь улыбнуться, но губы меня не слушаются.

— О. Ну… здорово. Это замечательно.

Тишина повисает в трубке. — Правда?

— Конечно. — Всё тепло уходит из моего тела, просачиваясь в пустые простыни.

— Ладно, но… ты уверена, что с тобой всё в порядке?

Я заставляю губы изогнуться, надеясь, что улыбка прозвучит искреннее, чем ощущается.

— Уверена. Я просто рада, что она возвращается домой. Спасибо, Дарлин.

Мы прощаемся, и я отбрасываю телефон в сторону, сворачиваясь вокруг подушки. Мне кажется, что если в меня бросить камешек, он будет падать внутри бесконечно.

Что, конечно, глупо. Это всего лишь собака. Но эта новая потеря наслаивается на предыдущие — ещё одно домино в шаткой стопке, готовой вот-вот рухнуть.

Гул автомобильного двигателя прерывает моё нытьё. Нахмурившись, я выбираюсь из простыней и тащусь вниз по лестнице, чтобы открыть входную дверь. Это не может быть мама с очередной лазаньей — не в августе же.

Так и есть: на подъездной дорожке останавливается чёрный блестящий «Субурбан» Кейт. Она глушит мотор и выходит, неся букет оранжевых лилейников и один из тех круглых пластиковых контейнеров, которые служат бронёй для магазинных тортов.

Подойдя к порогу, она окидывает взглядом мои растрёпанные волосы и потрескавшиеся губы.

— Ну, ты жива. Уже что-то. Ты что, забыла, как отвечать на телефон?

Я бросаю на неё виноватый взгляд. Голосовое сообщение, которое она оставила мне на день рождения, я действительно получила — но только через три дня, и к тому моменту… Ну, не знаю. У меня нет оправданий, почему я ей не перезвонила.

— Прости. Я была занята, — говорю я и тут же морщусь, потому что это настолько очевидная ложь.

Занята чем? Бегом до кровавых мозолей на пальцах? Чтением Джейн Остин до рассвета, лишь бы не сталкиваться с героическим подвигом — лечь одной в холодную постель? Написанием статей для «Ежемесячника медицинских устройств», что требует столько умственных усилий, что я могла бы делать это с закрытыми глазами?

Спасением собак, которых я больше никогда не увижу?

— Ну, чем бы ты ни была занята, это не работает. Ты выглядишь как дерьмо. — Кейт суёт мне букет. — Но я всё равно тебя люблю. С прошедшим днём рождения. Я знаю, твоя мама тебя не поздравила, так что вот я. Кофе есть?

С наполовину вздохом, наполовину смешком я впускаю её внутрь. У Кейт двое малышей — одному год, другому три, и её терпение, и без того опасно низкое, теперь упало до недоступного для измерений уровня. Если чашка кофе её устроит — я с радостью.

Всё, что угодно, лишь бы убедить её, что за мной не нужно присматривать. Даже если, может быть, немного и нужно.

На кухне я ставлю лилии в хрустальную вазу и наливаю две кружки из френч-пресса. В знак уважения к глубинному отвращению Кейт к калориям я оставляю её кофе чёрным, хотя отдать его без всяких добавок заставляет мой язык сворачиваться узлом.

— Спасибо. — Она ставит торт на блестящий гранитный остров. Нью-йоркский чизкейк с вишней и взбитыми сливками мой второй любимый десерт на свете после попкорна в карамели, но сейчас он манит меня примерно так же, как тарелка вялого салата, потому что взбитые сливки всегда напоминают мне о Майкле. Даже сейчас. Я отворачиваюсь.

— Господи, Мина. — Кейт наклоняется, принюхиваясь. — Когда ты в последний раз принимала душ?

Я забираюсь на один из барных стульев, которые мой муж когда-то выбирал с такой тщательностью.

— Эм… вчера?

Её глаза сужаются.

— Позавчера? Может быть?

Она тяжело вздыхает. Раньше Кейт так не вздыхала. И тёмных кругов под глазами у неё не было, и волосы она не собирала в хвост. Она говорит, что иначе дети вырывают их пучками с корнем.

Не то чтобы она всё равно не выглядела потрясающе. После двух детей — бог знает как. Хотя нет, я знаю. Она встаёт в четыре тридцать каждое утро и истязает себя полутора часами кардио, пока вся семья мирно спит.

Но, несмотря на её с трудом заработанную стройность, в ней будто чего-то стало меньше. Я даже замечаю два разных загадочных пятна на её тёмно-синей шифоновой блузке.

— Ты тоже выглядишь не лучшим образом, — говорю я. — Всё в порядке? Как дети? Как Таннер?

Она опрокидывает кофе, будто это шот текилы. С ощутимым отчаянием.

— Ха. Дети… ну, ты знаешь. Террористы. А Таннер как всегда. Вечно сидит за компьютерными шахматами, пока я убираюцелый пакет муки, который Хантер разнёс по дивану, или пытаюсь отучить Эвелин есть монеты. Клянусь, такое чувство, будто мой муж — ещё один человек, за которым мне приходится следить, чтобы он вообще выжил. Иногда я пытаюсь вспомнить, как это — отчаянно хотеть заниматься с ним сексом всё время, и просто не могу.

Я сочувственно киваю, хотя на самом деле не могу это прочувствовать. Я никогда не переставала хотеть секса с Майклом. С другой стороны, я не отмывала пакеты муки, пока он прятался в кабинете за компьютерными играми, так что, возможно, дело в этом.