Грейсон сжимает мою руку. — Может быть.

Я в это не особо верю, но кто знает. Всё возможно.

Это уж точно.

Грейсон закатывает внутрь оба чемодана. Я пытаюсь взять свой, но он настаивает на галантности, и я неслишком сопротивляюсь.

Приятно, когда о тебе заботятся.

И всё же нервы гудят, когда мы проходим через раздвижные двери терминала. Я не хочу прощаться. Господи, я не хочу прощаться… никогда.

Но я знаю, что должна.

Сначала мы находим очередь на мой рейс. Грейсон уже зарегистрировался онлайн — с этим мне ещё предстоит как-нибудь разобраться.

Когда я собираюсь встать в бесконечную очередь, он ловит меня за локоть и притягивает к себе, создавая островок неподвижности посреди бурлящей толпы. Я поднимаю на него взгляд и дыхание перехватывает, словно я вижу его впервые.

Его золотистые волосы падают на один глаз, сияя в свете из окон. Он изучает меня, пока где-то позади девушка визжит, выкрикивая его имя.

Ни один из нас не оборачивается.

— Я хочу тебя кое о чём попросить, — говорит он.

Дыхание становится поверхностным. — Да?

— Не остаться, конечно. Я не настолько эгоист. Но я подумал… может… ты позволишь мне поехать с тобой?

Аэропорт будто замирает, его суета остаётся за тысячу миль отсюда.

— В смысле, в Грецию?

— Да.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

— Вместо Малайзии?

— Ага.

По мне пробегает дрожь.

— Но что будет, если ты не явишься на задание?

— Не знаю. Наверное, уволят. Кого это волнует?

— Меня. Я не могу позволить тебе угробить карьеру ради меня.

— Почему? — Его губы трогает улыбка. — Это не значит, что у меня не появится новая. Шивон примет меня с распростёртыми объятиями.

Я смотрю на него, а сердце внутри меня разворачивается, как песня.

— Ты хочешь сказать… мы вдвоём? Прыгая по миру?

Его выражение становится почти застенчивым. — В этом и идея. Что скажешь?

— Я думаю… Господи. Да.

Я тяну его к себе и целую — отчаянно, прямо там, в атриуме. Нам обоим, кажется, плевать на зрителей, потому что его язык скользит мне в рот, будто мы совсем одни.

Когда я, наконец, отрываюсь, чтобы вдохнуть, я вижу, как Грейсон вытягивает руку и показывает средний палец подростку с навороченной камерой, который с энтузиазмом нас фотографирует.

Я опускаю его руку.

— Боже мой, что ты делаешь? Это что, так будет выглядеть жизнь с тобой?

Его ухмылка становится хищной. — Ещё не поздно передумать.

Я делаю вид, что размышляю.

— Знаешь, что? — Он снова целует меня. — Неважно. Слишком поздно, чтобы менять решение. Понятия не имею, зачем я это сказал.

Я обнимаю его за талию.

— Ну, в таком случае, думаю, ты должен тому бедному мальчику извинения. Он ведь, наверное, просто… как ты говорил? Бедный, голодный парень, который любит фотографировать? Дай ему хоть что-то полезное.

Его глаза сужаются. — Например?

Я веду пальцами вверх по его груди.

— Можешь позволить ему сфотографировать твою татуировку. Мою татуировку. Пусть он будет первым.

Он выглядит явно недовольным.

— Ты хочешь, чтобы я прямоздесь задрал майку? Перед всеми этими людьми?

Я ухмыляюсь. — А почему бы и нет?

Он тяжело вздыхает, но в итоге всё-таки делает это, глядя на меня с притворно-мученическим выражением. Где-то за нами девушка визжит от восторга, подросток лихорадочно щёлкает камерой, и это, пожалуй, самая нелепая ситуация, в которой я когда-либо участвовала, и одновременно одна из самых опьяняющих.

У стойки регистрации Грейсон выкладывает кредитку и покупает билет в Афины за три тысячи шестьсот долларов в последнюю минуту.

Я морщусь, когда он подписывает чек и отбрасывает ручку. Девушка за стойкой, лет двадцати с небольшим, смотрит на него с откровенным благоговением.

— Ты уверен? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

— Я всё ещё должен тебе билет в Грецию, разве нет? По крайней мере, в этот раз ты позволяешь мне его купить. Пусть даже для себя.

Я вспоминаю тот день на тротуаре у дома моей двоюродной тёти.

— А как ты вообще собирался тогда платить за мой билет? Ты же был на мели.

— Абсолютно. Но у меня была кредитка Майкла. Ты даже не представляешь, как я был разочарован, что не увидел его лицо после списания.

Он усмехается — мягко и печально.

Я отвечаю такой же улыбкой.

— В общем, — продолжает он, — сейчас я могу себе это позволить. Не то чтобы я был богат, или что-то в этом роде. Ты же это понимаешь? Я потратил телевизионные деньги на машину, но… я живу в обычном доме, как обычный парень.

— Правда? — Я поднимаю брови. — А я думала, все знаменитости богатые.

— Хотелось бы. Но, по сути, я всего лишь фотограф.

Мои пальцы проскальзывают в щель между его футболкой и джинсами, касаясь тёплых, твёрдых мышц. Боже, я никак не могу перестать его трогать.

— Ничего страшного. Я не против быть твоей «мамочкой». Хотя тебе, возможно, придётся постоянно доказывать, что ты это заслужил.

Он ухмыляется. — Да ну?

— Ага.

— Думаю, с этим я справлюсь, — говорит он.

Я держу Грейсона за руку, пока мы взлетаем.

Он не боится, по крайней мере, так он говорит. Не так, как боялся Майкл. Но его внутренний пилот знает: взлёт и посадка — самые рискованные моменты, а судьба Лили оставила в нём тень сомнения, если не настоящую фобию.

Он прислоняет голову к спинке кресла и закрывает глаза, а я нежно вожу круги большим пальцем по тыльной стороне его ладони и смотрю, как окутанная туманом земля уходит вниз.

Прошлое, вся боль и разочарование, моё горе и страдание — отступает вместе с затянутым дымкой миром под нами. Оно не исчезает, конечно. Оно всегда будет где-то там, в виде смутной серебристой дали, которая когда-то была твёрдой почвой под моими ногами. Но теперь я свободна от этих вчерашних дней. Я отпустила их, взмыла в небо. Повернула лицо к сегодняшнему дню.

Когда гаснет табло «пристегните ремни», Грейсон открывает глаза и бережно обхватывает моё лицо ладонями. Мы вырываемся из облаков. Лучи солнца пронзают иллюминатор, зажигая золотые искры в бирюзе его глаз.

Я разглядываю каждую из них. Забавно. Кажется, у Майкла таких не было. А если и были я никогда этого не замечала.

— Что ты хочешь сделать завтра? — спрашивает он.

Его гладкие, словно выдержанный бурбон, слова вызывают грёзы о пыльных площадях, наполненных запахом искривлённых оливковых деревьев. Я думаю о слепяще-белых, залитых солнцем улочках Афин и о том, как хочу бродить по ним до тех пор, пока мы не окажемся в крошечном ресторанчике, где будем есть мусаку и пить узо, пока Грейсон не решит утащить меня обратно в наш номер и не снимет с меня всю одежду.

Но в конце концов, есть только один правильный ответ.

— Завтра? — улыбаюсь я. — Разве ты не слышал? Такого не существует.

Это застает его врасплох, но потом лицо озаряет ослепительная улыбка. Он целует меня в кончик носа.

— Вот за это я тебя и люблю. Боже, как же я по тебе скучал, — его голос срывается.

Я улыбаюсь и снова поворачиваюсь к иллюминатору, наблюдая, как мир растворяется в переливах изумруда и серебра под короной заходящего солнца.

Я не отпускаю его руку на протяжении всего полёта.

Но не потому, что боюсь того, что нас ждёт.

И не потому, что думаю о том, через что нам пришлось пройти.

Просто потому, что прямо сейчас мне нужно только это.

Грейсон

Я собираюсь спросить её.

Сегодня вечером.

Я хотел этого последние два года. Смертельно, если честно. Этот вопрос пытается вырваться при каждом тихом мгновении — когда Мина тянется к моей руке, или когда заправляет прядь волос за ухо. Когда заказывает блюдо, которое никогда раньше не пробовала. И в тот раз в Хоккайдо, когда она подняла лицо к сланцево-серому небу и ловила снежинки языком.