Его улыбка становится шире.

— Потому что сегодня утром мне позвонил врач. И новости хорошие.

Я смотрю на еду, потом на него. Он наблюдает за мной выжидающе — лицо открытее, чем было всю последнюю неделю.

— Какие хорошие новости?

— Пришли результаты биопсии. Доброкачественно. Рака нет.

— Биопсии? — Я качаю головой, гадая, не вызывает ли похмелье слуховые галлюцинации. — Какой ещё биопсии?

— Доктор Марайда на прошлой неделе нащупал уплотнение. В яичке. Пришлось делать УЗИ и терпеть, как в меня втыкают здоровенную иглу. Но оказалось, ничего страшного. Просто испуг.

Я замираю. — Ты думал, что у тебя рак? И не сказал мне?

— Я не хотел тебя волновать.

Я ошарашенно смотрю на него.

— Я твоя жена. Вообще-то, это моя работа — волноваться, когда, знаешь ли… происходит что-то важное.

Он не отшатывается от обвинения в моём тоне. Слова словно скатываются с него, как с гуся вода.

— Я хотел тебя уберечь, Мина. Не было смысла нам обоим страдать. Если только не оказалось бы, что страдать действительно есть из-за чего.

Я делаю паузу, обдумывая это. В памяти всплывают обрывки вчерашнего сна.

— Это поэтому…?

Он ждёт, слегка наклонив голову.

У меня покалывает щёки. Я ведь спала. Майкл никогда так не говорит. И всё же…

— Мне приснился очень странный сон прошлой ночью.

Он даже не моргает. — О чём?

— Это был ты, кажется. Или кто-то с твоим голосом. Ты лёг в кровать и говорил всякие вещи о том, что должен был сделать иначе. Как будто… как будто ты о чём-то сожалел.

Его лицо становится задумчивым, но я не вижу в нём узнавания.

— Просто кошмар. Вся эта история была кошмаром, и теперь он закончился.

Я ищу, что ответить. Мне трудно поверить, что он нёс это в себе целую неделю и ничего мне не сказал. И всё же почему-то я не удивлена.

— Знаешь, я тут подумал, — говорит Майкл. — Может, нам стоит съездить в отпуск. Вернуться на Гавайи.

Всё вокруг будто отступает: запах еды меркнет, даже гул в голове стихает. Тело наполняется теплом, а старые мечты накрывают с такой силой, что у меня кружится голова.

— На Гавайи? — Я могла бы снова провести с ним ночь на пляже. Снова держать этого мужчину в своих объятиях. — Правда?

— Конечно. Я могу попросить у врача ксанакс. Так перелёт будет легче, правда? Приму столько, что даже не замечу, как сяду в самолёт. И в этот раз нам будет ещё веселее.

— Это невозможно, — автоматически отвечаю я.

Улыбка Майкла на мгновение дрогнула, но тут же вернулась.

— Давай сделаем это.

— Ладно, — шепчу я, забывая и про страх перед раком, и про туманный сон. Боже, как же я его люблю. Сильнее, чем когда-либо.

Вот только поездка так и не случается. Несколько месяцев Майкл ускользает от моих попыток назначить дату, а когда мне, наконец, это удаётся, рабочий кризис заставляет его всё перенести.

А потом, в феврале, меньше чем через две недели после его тридцать девятого дня рождения, мне звонят.

Звонок, который меняет всё.

В первые недели после моего возвращения, Кейт изо всех сил старается поддержать меня после истории с Грейсоном так же, как сразу после смерти Майкла. Она приносит попкорн в карамели и устраивает со мной марафоны сериалов на Netflix. По очереди с моей мамой они каждую неделю оставляют ужин у меня на пороге — это невероятно трогательно, но, если честно, сейчас мне не нужен уход. С каждым днём моя уверенность лишь крепнет: то, что произошло с Грейсоном в домике, изменило меня. А может, помогло мне изменить саму себя.

Возможно, это вообще не разные вещи.

Каждый вечер я зажигаю фонарь. Он освещает место внутри меня, не просто признающее, что он был прав. Оно верит ему. Ради меня самой.

Я сильная. А значит, однажды я смогу думать о нём и о Майкле, не растворяясь в боли и сомнениях.

Однажды я открою эту чёртову дверь кабинета.

Я снова начинаю ходить в походы.

Достаю всё снаряжение из кладовки и заново знакомлюсь с тропами, пересекающими горы вокруг Сигроув. В лесу лето медленно сдаёт позиции осени. Я впитываю сентябрьское солнце и наблюдаю, как белки прячут жёлуди на зиму.

Я упиваюсь красотой леса, и пусть это не тот самый домик, «лесные купания» оказываются почти столь же исцеляющими, как и тогда, когда мне было пятнадцать.

Однажды вечером в конце сентября, всего через несколько минут после того, как я отправляю медицинскую статью, возвращается старый, тревожный вопрос.

В какой момент я перестала быть женой?

Сначала он всплывает из подсознания осторожно, почти робко. Но я тянусь к нему и хватаю. Рассматриваю со всех сторон.

И тут же понимаю: это вообще не тот вопрос. Потому что я никогда не принадлежала Майклу так, как принадлежала Грейсону. Конечно, я не получила какого-то космического сигнала от Вселенной в момент его смерти. Я больше не уверена, что то, чем я тогда занималась, вообще имеет значение.

Нет. Когда я перебираю годы, оказывается, что событие, вокруг которого повернулась моя жизнь, вовсе не прошло незамеченным. Я провела его у окон квартиры Майкла в Сиэтле, в отчаянии набирая номер, задыхаясь от ужаса настолько, что не смогла бы проглотить и рисовое зёрнышко.

Потому что я знала. Каким-то образом, каким-то чувством яощутила, как Грейсон ушёл из моей жизни.

Я откидываюсь в кресле, и это знание выедает пустоту в животе. Всё изменилось для меня не в ванной, а у залитого дождём окна в Сиэтле, и следующие четырнадцать лет я жила под осадой тоски, которую не могла понять.

А значит, возможно, я никогда и не переставала быть женой.

Возможно, я ею никогда по-настоящему и не была. По крайней мере не так, как думала.

В начале октября моя статья дляTravelique выходит в печать, а затем становится вирусной. Две недели спустя мне звонит Шивон Монро и спрашивает, могу ли я прилететь в Сиэтл, чтобы обсудить «дальнейшее направление» моей карьеры. Она едва успевает закончить вопрос, как «да» вырывается у меня само собой.

Я еду в Сиэтл и параллельно паркуюсь у здания редакцииTravelique. Не могу не отметить, что мы с Грейсоном когда-то жили всего в пяти кварталах отсюда.

С Майклом тоже. Гораздо дольше. Но именно тот месяц с Грейсоном вырезает для себя место в моих мыслях — и, к моему удивлению, я это позволяю.

Внутри нажимаю кнопку лифта на шестнадцатый этаж и выхожу в стильное офисное пространство в серо-бежевых тонах, подчёркивающих потрясающие фотографии и перепечатки статей на стенах.

В самом центре, за стойкой ресепшена, висит фотография, которую Грейсон сделал в Миллбруке. Та самая, от которой у меня остановилось сердце в его гостиничном номере. Та самая, что вышла вместе с моей статьёй и за первую неделю собрала больше просмотров, чем любой другой материал в истории сайта.

— Мина Дрейк? — спрашивает парень за стойкой. Ему едва за двадцать, а радужные окрашенные волосы вызывают у меня желание попросить контакты его стилиста.

— Да, — отвечаю я. — У меня встреча с Шивон в час.

— Конечно. Прошу за мной.

Он протягивает мне бутылку воды и ведёт в угловой кабинет. Стройная темнокожая женщина в серо-белом платье с геометрическим узором поднимается и протягивает руку через стол.

— Очень приятно познакомиться с вами лично, Мина.

Она приглашает меня сесть и откидывается назад, сложив пальцы домиком.

Я отвечаю улыбкой, затем борюсь с желанием пригладить волосы и одёрнуть белую блузку с драпировкой. Шивон потрясающе красива — полные губы, скулы, о которых пишут стихи. Волосы коротко подстрижены, почти под ноль, и это лишь подчёркивает её красоту.

— Взаимно, — говорю я. — Спасибо за приглашение. У вас тут потрясающе.

Несколько мгновений она изучает меня, и её интерес явно выходит за рамки профессионального. Я ловлю себя на мысли, не были ли они с Грейсоном когда-то…

Фу. Я откручиваю крышку бутылки и делаю глоток. Ревность никому не идёт.