В последующие недели всё меняется. Я больше не пишу в одиночестве. Пенни составляет мне компанию, со всем её вонючим дыханием в придачу, а Майкл начинает вставать безумно рано, как раньше. Он даже снова начинает бегать. По теням под его глазами я вижу, что поздние ночи и ранние подъёмы дают о себе знать, но когда спрашиваю почему, он лишь приподнимает рубашку, демонстрируя заново вылепленный пресс.

— Мы едем на пляж, — говорит он. — Мне правда нужно что-то объяснять?

У меня сжимается живот. Я бы никогда не назвала его толстым, но прежние шесть кубиков постепенно превратились во что-то вроде два. А теперь… теперь он снова выглядит так, как в двадцать пять.

Как и следовало ожидать, он прижимает меня к стене и входит, пока я полностью не теряю себя.

Когда он ставит меня обратно на ноги, колени с трудом соглашаются продолжать меня держать.

— Думаю, нам нужно делать так каждый день в отпуске, — бормочу я. — Дважды в день.

Я жду улыбки, но он смотрит серьёзно. Не тем привычным «я сейчас занят, давай потом», а как-то иначе.

— Вообще-то… как ты смотришь на то, чтобы в отпуске обойтись без секса? Просто ты, я и… мы, смотрящие на звёзды вместе. Ну, как ты это описывала.

— Без секса? — в моём голосе появляется задумчивая нотка. — Как когда мы только познакомились?

Проходит мгновение тишины.

— Да. Именно.

Накатившая тоска застаёт меня врасплох. Я обожаю заниматься с ним любовью. Проползла бы ради этого через пустыню. Но не могу отрицать, что наш первый и единственный месяц без секса обладал какой-то особенной магией. Той самой, которую я годами пыталась вернуть. Может, вэтом и есть ключ. По крайней мере, это стратегия, о которой я раньше не думала.

— Ладно, — говорю я. — Давай попробуем. Точнее, не будем пробовать. Десять долгих, мучительно воздержанных дней. Но только потому, что ты дал мне заранее «протестировать» эти новые кубики.

Его плечи расслабляются. Улыбка озаряет лицо.

— Ты сейчас так счастлива.

— Да, — отвечаю я. — Очень, очень.

— Из-за идеи без секса?

— Нет. Потому что я наконец отправляюсь в приключение. — Я тянусь за поцелуем. — С тобой.

В утро вылета мы отвозим Пенни к Кейт. Всю дорогу до Сиэтла меня не покидает ощущение, что я, возможно, жестоко ошиблась. Майкл становится всё тише и тише, и хотя я уговариваю себя не спрашивать почему, в конце концов, не выдерживаю.

— Я просто нервничаю, — говорит он. — Из-за полёта.

— Правда? Всё настолько плохо?

— Да. Я ненавижу самолёты.

— Хм. — Я разглядываю его. Он бледный. Влажный от пота.

Мне трудно понять, как можно бояться полётов и при этом регулярно вести машину по серпантинам, которые по статистике куда опаснее любого самолёта.

— Я могу чем-нибудь помочь? Подержать тебя за руку при взлёте? Подкупить капитана, чтобы объявил, что у тебя день рождения?

Он криво улыбается.

— Всё нормально. Я справлюсь.

Но это так не выглядит. Чем ближе мы подъезжаем, тем сильнее он сжимается, и, проходя досмотр, я думаю, не развалится ли он на части.

У выхода на посадку он всё время проверяет телефон, будто не видя экрана, и я больше не могу молчать.

— Ты так ненавидишь летать по какой-то конкретной причине? Что-то случилось?

Он дёргается и бросает на меня взгляд, щёки пепельно-серые.

— Эм… Я схожу в туалет. Сейчас вернусь.

Я смотрю ему вслед с мучительным ощущением, что задела запретную тему. Что-то связанное с Лили.

Я расправляю своё платье с цветочным принтом и сознательно решаю отпустить это. Майкл уже уступил и с собакой, и с отпуском. Меньшее, что я могу сделать, это позволить Лили и Грейсону остаться в прошлом. К тому же это должно бытьнаше время.

Никаких завтра. И никаких вчера.

Майкла нет несколько минут. Когда он возвращается, выглядит лучше. Удивительно лучше. Он плеснул водой в лицо, волосы спереди влажные, зачёсаны пальцами назад. Румянец вернулся.

Он подходит ближе, останавливается в нескольких сантиметрах.

— Привет.

— Привет.

— Прости. Мне просто нужна была минутка. Так о чём ты говорила?

Я поднимаю на него взгляд. Он так старательно собрал себя, что меня накрывает головокружительным вихрем, тем самым, который лишает дыхания и заставляет думать, не впрыснул ли кто-то мне в кровь чистое солнце.

Через мгновение я понимаю почему.

Майкл смотрит на меня так, какраньше. Без заслонов, без стен — просто открытая аквамариновая бесконечность. Он смотрит так, будто весь остальной мир исчез. Будто я единственная женщина, которую он видит.

По громкой связи объявляют наш рейс. Люди толпятся в очереди, но мы не двигаемся.

Лили не имеет значения, понимаю я. И Грейсон тоже. Ничто не имеет значения — только мы. Только это.

— Ничего важного, — говорю я. — Разве что то, что я безумно тебя люблю.

В его глазах вспыхивает тоска. Он, наверное, уже жалеет о правиле «без секса».

— Я тоже тебя люблю. Ты даже не представляешь.

Моё сердце подпрыгивает.

— Правда? Докажи.

— Как?

Я лукаво улыбаюсь.

— Уверена, ты что-нибудь придумаешь.

Он оценивающе смотрит на меня, прежде чем мы поднимаемся на борт и устраиваемся для долгого перелёта на Оаху. Во время взлёта он напрягается, но когда самолёт выходит на эшелон и табло «пристегните ремни» гаснет, он поднимает подлокотник и берёт мои руки.

— Хочешь доказательств?

— Отчаянно, — отвечаю я.

— Я люблю эти пальцы. — Он целует каждый. — То, как они стучат по клавиатуре. Как обычно и непримечательно это звучит, и какие слова из этого рождаются.

Что-то сжимается у меня в горле.

— Ты про мои медицинские статьи?

— Нет. Про твои путевые заметки.

Я бы вздрогнула, если бы не находила его прикосновения такими успокаивающими. Я не писала путевых заметок много лет и давно считала мечту о тревел-журналистике такой же запретной темой, как Лили. Но, может быть, это только для меня. Может, этоя заперла эту фантазию и выбросила ключ.

Его пальцы скользят вверх по моим рукам, оставляя за собой электрические искры.

— И эти плечи я люблю, как они поднимаются, когда ты чистишь зубы. Словно боишься, что кто-нибудь подкрадётся и украдёт твою пасту.

Я моргаю. Я правда так делаю?

— И эти уши. — Он ласкает мочку. — Мне нравится, что одно закруглённое, а другое чуть заострённое. Едва заметно. Но очаровательно. Как секрет, который можно открыть только если действительно внимателен.

У меня перехватывает дыхание. Боже. Это просто ухо, а меня будто молнией прошивает.

— И эти глаза. — Он притягивает меня ближе. — Я мог бы смотреть в них весь день. Весь год. Всю жизнь.

Долгие мгновения он именно это и делает. Я не могу дышать. Просто смотрю в ответ, в каком-то безумном времени, измеряемом не секундами, а ударами сердца.

— Теперь веришь? — спрашивает он.

На моём лице расцветает улыбка, искреннее любой за последние месяцы.

— Уже начинаю. Но тебе, возможно, придётся продолжать. Пока я не буду полностью убеждена.

Он смеётся. Этот звук скользит мне прямо в живот, всё там стягивает, и я думаю, как же мне пережить следующие десять дней, не сорвав с него одежду. Потому что это работает. Мы ещё толком не оторвались от земли, а свобода полёта, обещание острова, на который я никогда не ступала, этикомплименты — чёрт возьми, эти комплименты, всё кипит у меня в крови, искрится.

Майкл переплетает свои длинные пальцы с моими. Когда наши ладони смыкаются, внутри меня что-то щёлкает, и я думаю: я сделала правильный выбор.

И так будет всегда, пока он держит меня за руку.

Я бегу, пока лес не превращается в размытое пятно. Упавшие ветки хватают меня за ноги. Только когда сердце грозит проломить грудную клетку, а по краям зрения всё начинает темнеть, я решаюсь оглянуться.

Ничего. Только пустой лес.

Я останавливаюсь и сгибаюсь пополам, упираясь руками в колени. Из меня вырывается глупый смешок и тут же гаснет, когда я понимаю, что натворила. Мне нельзя было бежать. Ни в коем случае нельзя было бежать отмедведя.