Он перекатывает меня под себя. На этот раз мы не нежничаем. Мои пальцы царапают рельеф его спины. Он отрывается от моих губ и впивается в шею — боже, это точно оставит след, и я надеюсь, что так и будет, потом рвёт на мне одежду, будто она его оскорбила. Мой оранжевый топ падает на ковёр, за ним леггинсы. Бюстгальтер и трусики я срываю сама.

Он откидывается и смотрит вниз, пока я лежу обнажённая и раскрытая под ним. Он дышит так тяжело, что я не слышу собственных мыслей, но я и не хочу их слышать.

Если бы я думала, то только о том, насколько онправильный. О том, что начать заново невозможно, что ничего не починить. Завтра взойдёт солнце и всё по-прежнему будет разбито вдребезги. На моих плечах всё так же будут четырнадцать лет секретов и предательств. Прошлое всё так же будет давить, способное раздавить меня.

Но, возможно, впервые с тех пор, как девушка стояла на вершине горы и позволила парню убедить её, что они оба — великаны, мне всё равно. То, что Майкл у меня украл, я забираю обратно. Я хватаю миг «сейчас», которое никто не сможет у меня отнять, пусть даже всего один раз.

Все мои вчера всё равно будут ждать меня завтра.

Я впиваюсь пальцами в пояс Грейсона, нащупывая боксёры под ним. Но под рукой только гладкая, горячая кожа. Я широко раскрываю глаза.

— Ты без белья. Почему ты без белья?

Он приподнимает бровь, умудряясь выглядеть одновременно вызывающе и неуверенно.

— Эм… иррациональный оптимизм?

Ну конечно. Медленно, очень медленно я спускаю с него брюки и беру его в руки.

Он издаёт первобытный звук и подаётся вперёд, опираясь рукой рядом с моей головой. Его дыхание обжигает мою щёку — горячее, дрожащее, пока он скидывает штаны окончательно. Всё время, пока я прикасаюсь к нему, он смотрит на меня. Прямо. Утягивая меня в этот свой океан, даже когда мои руки вырывают у него стон удовольствия.

Моё дыхание учащается, подстраиваясь под ритм пальцев. Это совсем иначе. Майкл всегда закрывал глаза. А Грейсон держит их широко открытыми.

Наконец, он перехватывает мои руки, поднимает запястья над головой и вдавливает их в кровать. Моё тело вспыхивает, кожа над рёбрами натягивается, когда он вытягивает меня во всю длину.

Он склоняется и языком рисует огненные узоры у меня на шее. Исследует впадинку у горла, линию ключицы, следует по изгибу груди и втягивает сосок в рот.

Разряд горячей молнии пронзает меня до самого центра. Грейсон вгоняет его всё глубже. Его язык работает со мной, а свободная рука скользит вниз по боку, едва касаясь. Большой палец ложится на косточку бедра и выводит нежные круги в том самом месте, которое я люблю больше всего. В месте, которое, как я теперь понимаю, Майкл так и не нашёл.

Из горла вырывается бесстыдный стон, и я откидываю голову. Контраст между его жадным ртом и умелыми пальцами разливает во мне томительную боль, собирающуюся в дрожащий пульс между бёдер.

— Поцелуй меня, — выдыхаю я.

Он поднимается по моему телу и снова вжимает рот в мой. Он целует меня с беспощадной честностью, которой я питаюсь, как жизнью. Я раздвигаю колени шире, позволяю ему пригвоздить меня к матрасу, пока наши языки пишут друг друга и жар разливается по венам.

Меня захлёстывает тёмная, сладкая жажда — бездонная, ненасытная, от которой, возможно, мне никогда не избавиться. Я целую его жаднее, краду столько его вкуса, сколько могу, обвиваю ногами его талию и притягиваю ближе, пока он не упирается во вход. Я подаюсь бёдрами вверх, приглашая.

— Ты уверена? — говорит он мне в губы.

Я открываю глаза и вижу, что он всё ещё смотрит на меня. Когда я дёргаю запястья в его железной хватке, он держит крепко, и мышцы руки выступают, как канаты.

Я прикусываю его нижнюю губу.

— А что, четырнадцати лет недостаточно?

Его зрачки меняются, пожирая свет лампы.

— Слишком долго.

— Тогда да. Я уверена.

— О, слава богу, — выдыхает он.

С мучительной медлительностью он входит в меня, и я всхлипываю, выгибаясь, не отрывая взгляда от его глаз, будто он приказывает мне. И, кажется, так и есть.

Он погружается полностью и замирает. Дрожь проходит по нему и напрямую переходит в меня.

Чёрт. Я могла бы умереть так. В блаженстве. Я бы приняла это.

— Не больно?

Я собираю достаточно воздуха, чтобы ответить, хотя внутри плавлюсь.

— Только секунду. И только в самом лучшем смысле. Не останавливайся.

Он издаёт звук мучительного наслаждения, отстраняется и снова входит, истязая меня своей безупречной сдержанностью. Я не могу не тянуться к нему каждый раз, когда он отступает, задыхаясь и умоляя. Я пытаюсь освободить руки, дотянуться до него, но он удерживает меня, выстраивая ритм с безумной неторопливостью.

Когда он, наконец, находит его, это ровно настолько всепоглощающе, насколько мне нужно. Будто он разбирает меня изнутри. Он отпускает мои запястья, и я вцепляюсь в него, зарывая жадные пальцы в его влажные волосы. И он всё равно не закрывает глаза.

Он двигает бёдрами, вбиваясь в меня. Быстрее. Сильнее.

Я стону. Комната распадается. Или, может, я проваливаюсь в саму себя и тяну его за собой — потому что, утопая в ощущении, я знаю: никто и никогда не наполнял меня так. Никто никогда не отдавался мне вот так.

Боже, как же я по нему скучала. Всю взрослую жизнь скучала, даже не осознавая этого, и теперь он, наконец, здесь.

Мои пальцы впиваются в его плечо, когда он проталкивает через меня нарастающий взрыв удовольствия. Я закручиваюсь внутри, натягиваясь всё туже с каждым прикосновением. Руки. Рот. Влажные волосы у моего лба. Свежий, глубокий лес в моём дыхании. Тёплый тропический океан, наполняющий меня.

Жар, жар, жар.

Это почти слишком, и всё же я думаю, будет ли когда-нибудьдостаточно?

А потом я рассыпаюсь, взрываюсь в темноте, как звезда, и он там, чтобы поймать все осколки, потому что держит меня так крепко, так крепко, издавая звук, который забирает всю красоту этого мира и сжимает её в один-единственный миг, в этот хриплый крик, вырывающийся из его горла.

Мы сгораем вместе, и когда пламя стихает, а его жилистые мышцы разжимаются, я лежу в кольце его рук. Под кожей разливаются волны блаженства.

— Чёрт возьми, — бормочет он, обмякший рядом, уткнувшись лицом в матрас. — Ты убедила меня, что я умру, так и не сделав этого.

Когда я молчу, он поднимает голову. Его мечтательная улыбка тает, когда он видит моё выражение.

— Но… это ведь не значит того, чего я хочу, да?

Боль разрезает меня ровно посередине груди.

— Я не понимаю как. — Ничего не собрать обратно. Не начать сначала. Никогда. Я это знала уже много лет.

Грейсон выдавливает улыбку, которая не может до конца скрыть опустошение за ней.

— Но ты можешь спросить меня об этом снова утром, — я тянусь к нему. — Технически я всё ещё должна тебе этот последний день.

Его дыхание сбивается, когда я притягиваю его лицо к своему.

Мы занимаемся любовью ещё раз, на этот раз долго, скользяще, медленно, медленно, медленно, и он снова смотрит на меня всё время, словно запоминает каждую ресницу и точный оттенок моих глаз, будто запасает каждый всхлип, который вытягивает из моего горла.

Когда волна накрывает, и я прекрасно рассыпаюсь, он шепчет мне на ухо: — Всё это время я любил тебя.

Я прижимаю его крепче, боясь открыть рот, боясь того, что скрывается за моими губами.

Потом он закрывает глаза, не выключая свет. Я не мешаю и смотрю, как он спит. Кажется, я впервые вижу его таким — потерянным для мира, не столько спящим, сколько уплывающим назад во времени, с разглаженными линиями лба, смягчёнными невинностью бессознательного. Он выглядит уязвимым. Доверчивым. Не сломанным.

И я ненавижу — ненавижу — что завтра мне придётся всё это разрушить.

Я просыпаюсь до рассвета.

Ночью Грейсон, должно быть, выключил лампу, и я лежу в темноте, думая.

Вчерашний день меня сломал — разрезал, выпотрошил. Но он же и пересобрал меня заново. Он дал ответ на вопрос, который я задавала себе четырнадцать лет.