— Тсс, — отвечает она. — Я думаю.

Ну, это уже больше, чем сделала Кейт. Что-то внутри меня сжимается, та часть, которой всё ещё нужно её одобрение, даже несмотря на то, что, как она сама сказала, я взрослая, и я не совсем понимаю, что именно она должна одобрить.

Но это чувство становится настолько беспокойным, что я встаю и иду к раздвижным дверям на террасу, глядя сквозь стекло. Лес расплывается в туманной серебристой панораме.

Гремит посуда. Вода выключается. Наконец, мама появляется и протягивает мне только что открытую банку сельтерской воды. Холод вытягивает тепло из моей ладони.

— Думаю, тебе стоит ему позвонить, — говорит она.

Я едва не роняю банку.

— Что? Зачем? Тут нечего говорить.

— Разве? — В её голосе появляется что-то странное, мягко направляющее, словно она знает нечто, чего не знаю я.

— Нет, — отвечаю я. — Если мы снова поговорим, всё станет только сложнее. А я не могу туда возвращаться. Не сейчас, когда всё, наконец, начинает обретать смысл.

Она склоняет голову. Она стёрла размазавшуюся тушь и теперь выглядит как более старая, более мудрая версия меня самой.

— Я скажу только одно. Я никогда не видела, чтобы ты так светилась, как сейчас. Когда ты говорила о нём, каждый раз, когда произносила его имя, у тебя было такое выражение лица. Словно ты вдруг стала более живой, чем когда-либо была с Майклом.

Я прячу сжатые губы за глотком газированной воды.

— Мама. Он мне лгал. Тогда и сейчас.

Она вздыхает и заправляет прядь моих волос за ухо.

— А потом сказал правду. Я всю жизнь была слишком опекающей, но вот мы здесь, и теперь я собираюсь быть лучше. Мы все совершаем ошибки, милая. А потом учимся. Мы все всё время растём. И я не думаю, что в этом мире есть хоть один человек, который не заслуживает второго шанса.

Второго шанса. Не могу поверить, что слышу это от своей матери.

— Но у тебя ведь не было второго шанса. После смерти Джасператы уже никогда не была прежней. Некоторые раны слишком глубокие, чтобы от них оправиться. — Я сжимаю зубы. Не могу поверить, что вообще это сказала.

Но она не ломается. Слёзы лишь собираются в её глазах.

— Нет, я никогда не стала прежней. И уже не стану. Но я могла бы справиться лучше. Я могла бы… — Она опускает взгляд.

— Что?

Проходит целая вечность, прежде чем она решается. — Отпраздновать твой день рождения.

Меня это ошарашивает. Я не знала, что она понимает, насколько это меня задело.

— Я должна была, — продолжает она.

Я делаю глубокий, бесконечный вдох.

— Ты всё ещё можешь, знаешь. Если хочешь. В следующем году.

Она поднимает взгляд, её улыбка робкая.

— Может, я свожу тебя вWoodhouse? Сходим на массаж. Потом пообедаем. Что-нибудь изысканное.

Я раскрываю рот. А потом начинаю плакать. И она снова начинает, и через мгновение я рыдаю у неё на плече, как маленький ребёнок с разбитой коленкой, обвив руками её шею.

Когда мы, наконец, отстраняемся друг от друга, я спрашиваю: — Ты скажешь папе? Про Грецию? Почему мне нужно ехать?

— Конечно.

— И что он подумает?

Мама делает паузу. — Скорее всего, то, что я скажу ему думать.

Я хихикаю, а потом икаю. Как дерзко с её стороны.

У двери она возится с зонтом и в последний раз оглядывается вокруг.

— То, что ты сделала с этим домом, невероятно.

Я помогаю ей надеть пальто. — Тебе нравится?

— Очень. Честно, раньше я никогда не понимала это место. А теперь, кажется, понимаю.

Я киваю. Лучше и не скажешь.

— И, Мина, — она оборачивается в открытом дверном проёме, обрамлённая шелковистой влажностью снаружи. — Ты была права. Начать всё заново невозможно. Но это не значит, что нельзя начать по-новому.

Она оставляет меня стоять, моргая, с головой, полной вихря мыслей.

Это не значит, что нельзя начать по-новому.

Из уст моей собственной матери — человека, у которого больше причин цепляться за прошлое, чем у кого бы то ни было из всех, кого я знаю.

В серое ноябрьское утро, за неделю до моего отъезда в Грецию, я думаю о Майкле — и мне не больно.

Я сижу за рабочим столом в гостиной и пишу медицинскую статью: моя практичная сторона решила не увольняться, пока эта работа с путешествиями не начнёт приносить деньги. Мысли ускользают. Я смотрю мимо компьютера и вспоминаю, как Майкл однажды подкрался сзади и прижался к моей шее раскрытыми губами. Ранее мы поссорились из-за Парижа. Я хотела ехать, он нет. Он просидел час, запершись в своём кабинете, а потом спустился вниз и извинился руками, языком. Он наклонил меня над столом и признавался в сожалениях так, как делал это всегда. Я вскрикнула, выгнулась ему навстречу и попросила ещё. И он дал. Он всегда давал мне это.

Дождь струится по оконным стёклам. В моём сознании словно собираются ручейки, отражая истины, на которые я раньше не решалась смотреть слишком внимательно.

У нас с Майклом была зашкаливающая сексуальная химия, правда была, с самого первого момента, когда он швырнул меня на кухонный остров в нашем доме в Сиэтле и потерялся во мне. Но ни один из нас так и не научился понимать, что на самом деле нужно другому. Как по-настоящему соединиться.

Я откатываю кресло назад. Кабинет Майкла будто шепчет, манит меня к лестнице. Мои шаги гулко отдаются, как барабанная дробь, ведущая вперёд.

Наверху я распахиваю дверь.

Пол усыпан вырезками. Сначала я подбираю бумаги о разводе, задерживаясь на странице с подписью моего мужа.

Теперь, когда я смотрю на неё вблизи, буквы кажутся дрожащими. Мельче, чем обычный почерк Майкла. Я обвожу пальцем чернильные петли и впервые задаюсь вопросом: а что если он подписал их не из жестокости, а из чувства вины? Мог ли он понять то, что я только сейчас начинаю осознавать?

Что мы никогда не подходили друг другу? Что мы жили вполсилы? Что, несмотря на всё, что он у меня отнял — четырнадцать лет, жизнь, о которой я всегда мечтала, я никогда по-настоящему не была его, по крайней мере так, как мне казалось?

Мне приходит мысль, и я проверяю дату рядом с его подписью — за семь месяцев до его смерти.

И действительно, когда я лезу в картотеку за его медицинскими записями, нахожу отчёт о биопсии, датированный тремя днями позже. А значит, Майкл подписал эти бумаги в ту неделю, когда думал, что у него рак.

Я зажмуриваюсь и прижимаю документы к груди. Как я понимаю, вначале он держал меня при себе не только как напарника по ответственности в своей борьбе с алкоголем, но и как некий трофей — осязаемое доказательство своей победы над мужчиной, который его затмевал и, в его представлении, забрал Лили. Со временем Майкл начал по-настоящему заботиться обо мне, но в глубине душизнал, что поступил неправильно. Он никогда не подписал бы эти бумаги, если бы не чувствовал вины.

Сдерживая дыхание, я откладываю документы и собираю журнальные вырезки.

Теперь они выглядят совсем иначе. Грейсон по-прежнему кажется измученным, но теперь я вижу себя в тенях за его глазами и в складках у рта. Я вижу человека, для которого горе и любовь одно и то же.

Я отношу стопку вниз и кладу рядом с зажжённым фонарём. На верхней фотографии Грейсон — на той яхте, без рубашки, с хмурым выражением лица, прижав ладонь к груди, словно пытаясь удержать имя у самого сердца.

Моё имя, выжженное на его сердце.

В горле встаёт ком. Я нахожу телефон на столе и открываю список контактов. Я сохранила его номер той ночью в Миллбруке, после того как он разблокировал меня. Нажимаю на значок сообщения.

Я скучаю по тебе, — печатаю я. До сих пор. Всегда.

Палец зависает над кнопкой «Отправить». Я перечитываю сообщение раз двадцать.

Эти слова правда. Самая глубокая и самая пугающая из всех, что живут во мне. Но в голове звучат и другие слова — последние, которые Грейсон сказал мне в домике.

Мне нужно понять, кто я без тебя. Потому что сейчас я понятия не имею.