Я едва успеваю поставить бокал на журнальный столик, прежде чем он мягко прижимает меня к коже дивана и раздвигает мои колени бёдрами.

Пульс взмывает. Он повсюду — живое произведение искусства из мышц и кожи, пропитанное диким, грозовым запахом леса. Он подходит так близко, что его волосы касаются моего лба, пока он смотрит мне в глаза.

— Привет, — шепчет он.

— Привет, — шепчу я в ответ.

Когда он не двигается, я прочищаю горло.

— Не то, чтобы я жалуюсь, но с этого ракурса я вообще не вижу твой пресс. А это вроде как было главной целью.

Он смеётся, низко и томно. Оранжевый свет ласкает его лицо и зажигает два тлеющих уголька в зрачках.

— Я встану через три минуты.

Я обвиваю его спину руками, сминая твёрдые мышцы.

— Три? Слишком уж конкретно.

Он хватает телефон со столика.

— Сейчас 23:10. А значит, через минуту твоя жизнь должна измениться. Если ты всё ещё этого хочешь.

У меня замирает дыхание. Я думаю о самолёте, который должен был унести меня прочь, уже выруливающем на взлётную полосу — рёв двигателей, приглушённый свет в салоне перед прыжком в небо.

Я предпочитаю быть прижатой к этому дивану.

— Хочу, — выдыхаю я. — Очень хочу.

Его пальцы скользят по моей шее и ласкают раковину уха. Я тяжело дышу. Кажется невозможным, что такие невинные прикосновения могут действовать так сильно, но я буквально таю, ною от его близости.

— Тогда я постараюсь, — говорит он.

На экране загорается 23:11. Где-то к юго-востоку от нас самолёт взмывает в стратосферу, унося с собой и мой пульс. Майкл швыряет телефон на пол. Ни один из нас не проверяет, цел ли он.

После самого долгого и голодного мгновения в жизни он меня целует.

Хотя слово «поцелуй» этому не подходит. Энергия трещит и искрит, пугающе сильная, и всё, что Майкл делает со мной, он делает всем телом.

Он целует меня так, будто умирает с голоду — жадно, исследуя, присваивая. Мне это нравится. Я хочу воздвигнуть алтарь этому чувству. Я поднимаюсь навстречу требованиям его рта, смакуя губы, которые словно переписывают меня на молекулярном уровне.

Жадную силу поцелуя Майкл сочетает с самыми нежными прикосновениями. Его пальцы скользят по тем местам, на которые большинство мужчин даже не обращают внимания — по чувствительному изгибу тазовой кости, по хрупкой ложбинке локтя. Он прикасается ко мне с благоговением, и при этом поцелуй остаётся диким, яростным слиянием ищущих губ.

Он человек контрастов даже в этом. И это сочетание жёсткого и мягкого, яростного и нежного, делает со мной нечто неописуемое.

Я парю. Я лечу. Я рассыпаюсь на части каким-то незапланированным образом и мчусь навстречу этому сгоранию, пока не остаюсь лишь пеплом.

Когда он, наконец, отстраняется, он спрашивает: — Ну как? Достаточно?

Я почти бросаю какую-нибудь шутку, но не хочу приуменьшать тот факт, что я больше не тот человек, которым была три минуты назад.

— Это было сногсшибательно. Кажется, мой мозг валяется где-то на полу. Мне придётся поискать его через минуту.

Улыбаясь, он заправляет прядь моих волос за ухо, затем тянет меня с дивана и ведёт в спальню, где, как и было обещано, мы ложимся спать, так и не сняв нижнее бельё.

Но искристые остатки поцелуя всё ещё шипят в моей крови, и сон держится на расстоянии вытянутой руки. Я поворачиваюсь на бок, разглядывая лицо Майкла, пока он погружается в сон, закинув руку мне на талию.

Комнату наполняет городская тишина, подсвеченная огнями. Я поражаюсь тому, что может сделать один-единственный восход и закат. Я только что съехалась с мужчиной, которого знаю всего день, и ни одна часть меня не хочет уходить от него завтра, даже ради поиска работы. Возможно, я вообще не хочу от него уходить, и это ещё более немыслимо, чем переезд в Афины без всякой причины.

Моё будущее рассекается надвое: жизнь, если я уеду, и жизнь, если останусь. Далёкие горизонты и приключения или обжигающие поцелуи и разговоры, питающие душу.

Не то чтобы Майкл хоть раз упомянул возможность моего «остаться». Но эта мысль уже прокрадывается, на цыпочках, через чёрный ход моего сознания, и я знаю, что через тридцать дней мнепридётся сделать выбор.

А значит, мне останется только прыгнуть, в ту или иную сторону, и молиться, чтобы выбор был правильный.

Я решаю, что, должно быть, сплю.

Но дни идут, а я продолжаю просыпаться во дворце на девятнадцатом этаже рядом с мужчиной, который делает такие вещи, каких ни один мой бывший парень никогда не делал.

Каждое утро Майкл приносит мне кофе в постель. Потом мы едем на работу: он в своё лощёное архитектурное бюро, я — на временную подработку, где свожу воедино данные по кредитам для компании, покупающей и продающей ипотечные займы. Это так же скучно, как и звучит. Но скука не имеет значения, потому что по вечерам мы жмёмся друг к другу на диване и смотрим дурацкие хорроры, за которые другие парни всегда надо мной посмеивались. Майкл прижимает меня к себе во всех напряжённых моментах, якобы ради меня, но каждый раз, когда злодей внезапно выскакивает на экран, он сам подпрыгивает, и я безжалостно его дразню.

Мы целуемся. Переплетаемся в оранжевой полутьме спальни и разговариваем, пока веки не начинают тяжело опускаться.

А ещё у нас нет секса. Мне это нравится.

И я ненавижу это.

В основном — ненавижу.

По выходным Майкл показывает мне такой Вашингтон, какого я никогда не видела. Мы ходим в походы по величественным, взлёты-и-спуски-без-конца тропам национального парка Маунт-Рейнир, а он учит меня правильно распределять вес рюкзака и подбирать слои одежды. Мы бодро поднимаемся по склонам, а потом валяемся на солнце и жуем сушёные фрукты. Дома мы сворачиваемся на противоположных концах дивана, касаясь друг друга ступнями: он читает свои пятьдесят страниц, а я пишу тревелог о нашем походе.

Однажды вечером Майкл откладывает книгу, перебирается ко мне поближе и заглядывает в экран моего ноутбука. Когда я не вздрагиваю, он приподнимает золотистую бровь.

— Ты не волнуешься, что я это прочитаю?

— Нет, — отвечаю я, больше отвлекаясь на его близость, чем на что-либо ещё. Мне отчаянно хочется его поцеловать, но если я это сделаю, этот абзац никогда не будет дописан.

— Я думал, писатели трепетно относятся к своим текстам.

— Я вообще не особо скрытная. — Я киваю на ноутбук. — Тут даже пароля нет.

Он прижимается ближе, плотный и соблазнительный у моего бока.

— То есть кто угодно мог бы просто полезть в твою почту?

Я усмехаюсь.

— В этих апартаментах есть только один «кто угодно», и он не настолько жалок, чтобы шпионить.

— Верно. — Его взгляд скользит по моему лицу. — Я бы придумал что-нибудь куда более изощрённое.

Какое-то время мы просто сидим, пока я не закрываю ноутбук и не прячу его за декоративную подушку. Боже, я могла бы часами смотреть ему в глаза. Это как плавать в океане — с той лишь разницей, что мне хочется трогатьэтот океан крайненеприличными способами.

Он заправляет длинную прядь моих волос за ухо.

— Значит, без секретов?

— Здесь — да. А ты? Есть какие-нибудь скелеты в шкафу, о которых мне стоит знать?

Он и глазом не моргает.

— Ничего такого, о чём я, в конце концов, тебе не расскажу.

Я замираю, пытаясь понять, что именно он имеет в виду, но уже в следующую секунду он целует меня. Мои руки почти сами собой обвивают его шею, и, как и предполагалось, абзац так и остаётся недописанным.

Иногда по ночам мы не ложимся спать допоздна, врубаемJourney на всю гостиную и танцуем в одном нижнем белье. Когда я признаюсь в своей беззастенчивой любви к карамельному попкорну, Майкл покупает домашний поппер и экспериментирует до тех пор, пока не находит идеальное соотношение коричневого сахара и масла — такое, от которого я начинаю стонать.

В первый раз он ухмыляется, как волк.

— Мне нравится, что я только что заставил тебя издать этот звук. Не могу дождаться, когда попробую добиться того же без участия еды.