Я запихиваю в рот целую горсть попкорна и многозначительно шевелю бровями.

— Попробую добиться? Ты сейчас каламбуришь?

— Возможно. — Он крадучись пересекает кухню и наклоняется, чтобы поцеловать меня. Или делает вид. В последний момент он выхватывает зубами кусочек попкорна.

— Эй! — Я пытаюсь вернуть свою добычу, но, когда это не удаётся, перехожу к ответным мерам. Незаметно выуживаю кубик льда из бокала скотча, который он только что допил, тянусь к нему для собственного «фальшивого» поцелуя и роняю ледяную кубик за ворот футболки.

Он отпрыгивает, смеясь. Через пару минут мы уже валяемся на полу, наплевав на бетон, целуясь, как подростки, напрочь забыв о попкорне.

День за мучительным днём я изучаю каждый сантиметр тела Майкла, кроме тех, которых жажду больше всего. Я достаточно часто чувствую его рядом, чтобы понимать: в этом плане он тоже щедро одарён — нуконечно, он же нелепо идеален, и это бы меня раздражало, если бы не приводило в такой восторг, но его пальцы никогда не опускаются ниже пояса моих трусиков. Он даже не снимает с меня лифчик. Вместо этого он будто ставит себе цель открыть эрогенные зоны, о существовании которых я и не подозревала: скользит губами вдоль моей рёберной дуги, проводит ногтями по нежной внутренней стороне руки, исследуя мой рот языком.

Я всё сильнее закручиваюсь в спираль. Я как тропический шторм: вращаюсь и набираю силу, питаюсь бирюзовым морем и отчаянно хочу обрушиться на берег, где, вероятно, взорвусь с такой мощью, что смету всё вокруг.

Однажды вечером в постели я выдыхаю ему в губы:

— Я почти уверена, что весь дом рухнет, когда мы, наконец, разденемся. Я никогда в жизни так сильно никого не хотела.

Он тихо смеётся.

— Только дом? Я сочту это своим провалом, если мы не сравняем с землёй весь квартал.

— Одиннадцать дней, — говорю я.

— Одиннадцать дней. — Он склоняется и проводит языком по впадинке у меня на шее, и мне приходится с усилием удерживаться, чтобы не сорвать с него боксёры.

Неделю спустя мы два часа едем до горной обсерватории, просто чтобы посмотреть, как выглядит ночное небо за пределами яркого городского купола. Майкл ведёт «Ауди» по одному серпантинному повороту за другим и паркуется на пустой стоянке наверху.

Над головой какой-то божественный великан с таким размахом рассыпал по небу морозные осколки дроблёного алмаза, что я могу лишь смотреть вверх с приоткрытым ртом.

Майкл тоже задирает голову. Мы позволяем этому мерцающему чуду наполнять нас. Я одновременно чувствую себя вечной и только что рождённой — и бесконечно привилегированной тем, что живу в мире, где существует такая величественность. В темноте рука Майкла находит мою.

— Чёрт возьми, — говорит он после десяти минут тишины, залитой звёздами. — Там наверху написана целая философия.

Мои губы изгибаются в улыбке. Я обожаю, когда он уходит в размышления.

— Правда? И что ты там читаешь, на небе?

— Целую книгу. О том, какие мы крошечные. И одновременно о том, что мы полная противоположность этому. Ну вот подумай. Никто другой никогда не переживёт этот момент точно так же. Только ты и я. — Его большой палец рисует круги на тыльной стороне моей ладони. — Никакие другие двое людей, за всю бесконечную жизнь Вселенной, не будут стоять наэтой вершине вэту ночь, глядя наэти звёзды и держась за руки. Это дар только для нас и ни для кого больше. А значит, мы вовсе не ничтожны. Мы бесконечны. Мы проживаем целые жизни, полные мгновений, которые не испытает ни одна другая душа. Это делает насгигантами.

Моё внимание уходит от неба к нему. Мне бы и в голову не пришло посмотреть на это так. Ни за что на свете. Я смотрю на его безнадёжно красивое лицо, приоткрыв губы, и чувствую, как сердце раздувается до невозможных размеров.

И затем, хотя я готова поклясться, что этот момент уже не может стать совершеннее, он всё-таки становится.

— Мина… — в звездном свете его глаза теплеют и будто расширяются. — Я отчаянно в тебя влюблён. Я хочу, чтобы ты это знала.

— Я тоже отчаянно в тебя влюблена.

Вот и всё. Просто… легко. Истинно. Констатация факта, которая никого не удивляет.

По дороге домой Майкл держит мою руку поверх рычага передач. Я изучаю его профиль и думаю, смогу ли я вообще сесть на тот самолёт через четыре дня.

Я не могу этого представить.

Не то чтобы этот мужчина был идеален. Почти месяц вместе позволил мне выловить кое-какие недостатки, и в каком-то смысле коллеги Майкла были не так уж неправы. Со мной он никогда не бывает грубым, но своё обаяние приберегает для горстки людей, которых считает интересными: для меня, для вахтёра-шахматиста в нашем доме, для его друга Бена с работы, с которым я когда-то училась в школе и который, кажется, единственный вForsythe & Winter, кого Майкл по-настоящему уважает.

Остальным от него достаётся немного. На людях он вежливо-сдержан, но его терпение быстро истончается, когда кто-то путается в ситуациях, которые ему кажутся элементарными. Например, когда девушка в продуктовом магазине долго возится со сдачей или бариста в кофейне на нашем квартале пишет моё имя неправильно и минут пять подряд выкрикивает имя мультяшной рыбки, прежде чем мы понимаем, что готовмой латте с фундуком. Тогда слова Майкла становятся достаточно резкими, чтобы сквозь вежливую оболочку проступило раздражение.

Ему также требуется куда меньше сна, чем мне. Он ложится поздно и встаёт рано. В будни он читает свои пятьдесят страниц утром, что дарит мне немного дополнительного времени, но в квартире недостаточно хорошая звукоизоляция, чтобы я могла продолжать спать, пока он гремит на кухне, готовя завтрак. Поэтому после работы я дремлю. Иначе я бы просто рассыпалась — совершенно не способна существовать на пяти-шести часах сна, которые каким-то образом поддерживают его.

Никто не идеален, и я не жду, что даже несравненный Майкл Дрейк нарушит это правило. Более того, мне нравится, что он не Принц Очарование.

Иначе я бы заподозрила неладное.

Вернувшись с обсерватории, мы занимаем привычные места на диване и потягиваем вино в темноте.

— Я ещё не купила билет, — говорю я.

Он резко втягивает воздух и ставит бокал на журнальный столик. В полумраке трудно разглядеть, но мне кажется, его рука дрожит.

— Почему? Ты недостаточно зарабатываешь в этой ипотечной конторе?

— Нет, платят они нормально. Просто… я больше не уверена, что хочу лететь.

Он наклоняется ближе и бережно обхватывает мою щёку.

— Но ты должна. Это значит гораздо больше, чем просто сесть на самолёт. Я это знаю. И ты тоже.

Я отстраняюсь, чтобы лучше видеть его лицо, борясь с комком, подступающим к горлу.

— Ты хочешь сказать, что не хочешь, чтобы я осталась?

— Нет. Боже. Я бы руку себе отрубил, лишь бы ты осталась. Но… я не стал бы отрубать твою. Если ты понимаешь, о чём я.

Я качаю головой. Хотелось бы не понимать его с такой мучительной точностью. И ещё не подозревать, что он, возможно, прав.

— А если бы ты поехал со мной?

Он издаёт болезненный звук и отворачивается. Его отсутствие я ощущаю, как ледяной зимний порыв.

— Я не могу, Мина.

— Не можешь? Почему? Судя по всему, у тебя достаточно накоплений. И я знаю, тебе пришлось бы уволиться, но… разве твоя работа настолько незаменима? Ты почти о ней не говоришь. Не похоже, чтобы она тебе так уж нравилась.

Он смотрит в окно; профиль освещён отблесками гавани.

— Всё не так просто. У меня есть… обязательства.

Я хмурюсь. Слово «обязательства» так ему не свойственно, что я даже не представляю, что он имеет в виду.

— Перед кем?

— Перед братом.

Я часто-часто моргаю.

— Я думала, вы не общаетесь.

— Не общались, — он трёт виски. — Почти год после смерти Лили. Но в последнее время он… переживает тяжёлый период, и я ему помогаю. Или пытаюсь. Мы ещё не виделись, но за последние пару месяцев снова начали общаться. Возможно, это мой шанс, наконец, всё исправить. Я должен быть здесь.