Я вдыхаю тёплый, застоявшийся воздух салона и нажимаю.

Привет, Мина,

Я понимаю, что у тебя, вероятно, нет никакого желания слышать обо мне — и по вполне понятным причинам. Но теперь, когда Майкла не стало, у меня осталось чувство незавершённости. Думаю, ты можешь чувствовать нечто похожее. Разумеется, ты ни в чём не обязана мне, но я хотел бы встретиться за чашкой кофе и расставить некоторые точки над «i», если ты не против. Я могу приехать в Сигроув.

Дай знать.

Надеюсь увидеться,

Грейсон

Под подписью с пугающим оптимизмом притаился его номер телефона. Я почти не смотрю на него, бросаю телефон на сиденье и выезжаю обратно на двенадцатое шоссе.

Следующие двадцать минут мои мысли бесполезно крутятся по кругу. Вежливый, извиняющийся тон Грейсона сбивает с толку — он никак не вяжется с образом хронического пьяницы, который показывает средний палец папарацци и игнорирует моделей в ночных клубах.

Но, в конце концов, это не имеет значения. Даже если через несколько часов я буду проезжать прямо через Сиэтл. Если Грейсон думает, что я ему позвоню, не говоря уже о том, чтобы встретиться за кофе, он сильно ошибается.

Я повторяю это как мантру следующие три часа. К тому моменту, как окраины Сиэтла начинают тесниться за лобовым стеклом, моя решимость окончательно крепнет. В пробке на трассе 405 я открываю телефон и смахиваю письмо Грейсона влево — удалить. Затем очищаю корзину, чтобы лишить себя возможности передумать.

И только позже, когда я аккуратно загоняю «Порше» на гравийную дорожку у домика, между лопатками опускается тяжесть, похожая на ноющую боль.

Я игнорирую её. В сгущающихся сумерках сосредотачиваюсь на знакомой коричневой обшивке дома и хвойно-зелёных наличниках. На заднем плане зубчатые горы заповедникаУайлд-Скай вздымаются, словно зазубренные клыки спящего чудовища, их вершины припорошены снегом. Уходящий день цепляется за сверкающие пики, окрашивая их в сумеречный, кроваво-алый цвет.

Я распахиваю дверцу машины. Снаружи резкий аромат сосен смешивается с пряной свежестью бормочущего ручья, но даже вечерняя прохлада не может прочистить мне голову.

Грейсон Дрейк. Не могу поверить, что он написал мне.

Я хватаю телефон и захлопываю дверцу с излишней силой, затем брожу в заросший задний двор. За колышущейся травой начинается лес — переплетение синих теней.

Меня накрывает ощущение узнавания, словно это местождало меня. Словно всегда знало, что однажды снова мне понадобится.

Я встряхиваюсь. На это будет время потом. На крыльце нахожу ключ под резной деревянной фигуркой медведя и вхожу, даже не разгружая машину.

Внутри я петляю через тёмную гостиную в свою старую спальню, где сворачиваюсь калачиком, накрывшись вязаным пледом с изножья кровати.

Через несколько мгновений мои глаза закрываются. Спустя часы я просыпаюсь в полной темноте. Ночь наполнена шумом ручья и тоскливым вздохом гнущихся от ветра сосен.

Я нащупываю телефон, касаюсь экрана и тут же отдёргиваю руку:23:11.

Вот уж действительно. Из всех минут между закатом и рассветом, именно эта.

Сглотнув, я жду, пока наступит 23:12, и открываю почту. Я не листаю вверх или вниз, просто смотрю на то место, где было письмо Грейсона. Впервые я признаю: из всех людей, которых я знаю, он единственный, кто действительно может понять, каково это. Кто любил так глубоко, что смерть любимого разорвала его на части.

Но письма больше нет. Сколько бы я ни прожигала экран взглядом, его не существует.

И теперь уже слишком поздно, чтобы вернуть его обратно.

В последние четыре дня, которые я провожу с Майклом, мы ни разу не заговариваем о возможности моего нового приезда. И всё же иногда его взгляд становится отрешённым, словно он спорит сам с собой, и порой я ловлю в его глазах такое напряжение, что мой пульс в ответ сбивается и скачет.

Наши поцелуи становятся глубже. Дольше. Пропитанными отчаянием. Майкл делает всё, кроме того, чтобы сорвать с меня бельё, а я всё, кроме того, чтобы сорвать с него. Мы извиваемся, потеем и стонем вместе, пока я почти не кончаю лишь от ритма его бёдер, но останавливаюсь. Я хочу, чтобы он был во мне — в первый раз. Хочу получить от него всё, что он может дать, сразу, целиком.

Это пытка.

По настоянию Майкла я ставлю бронь на билет в Афины — с возможностью выкупить его в любой момент до вылета. Денег, заработанных в ипотечной компании, мне вполне хватает, но я не нажимаю ни «Купить», ни «Отменить». Потому что как решить, какую половину собственного сердца вырвать?

В наше последнее утро вместе, а может, первое из многих, я просыпаюсь и вижу поднос с завтраком на белых простынях.

Майкл стоит рядом с кроватью в одних боксерах, держа в руке красную розу. В рассеянном утреннем тумане он выглядит как ангел, случайно упавший на землю.

Я приподнимаюсь, и сердце натужно бьётся о рёбра. Возможно, имя ему и правда подходит. По крайней мере, он ворвался в мою жизнь как чудо, и сегодня наконец, наконец-то станет моим — так, как я этого хочу.

Вот только чем дольше я смотрю, тем неправильнее кажется его улыбка. Обычную лёгкость заостряет край отчаяния, словно он ждёт сногсшибательного секса, а потом будет смотреть, как я улетаю.

Что, разумеется, так и есть.

— Я приготовил твоё любимое, — говорит он. — Яйца Бенедикт с беконом.

— Вау, — сипло выдыхаю я. Мой взгляд скользит к его идеально упакованному... Этот момент вынашивался целый месяц. — Такое ощущение, будто ты изо всех сил пытаешься затащить меня в постель. Или что-то в этом роде.

Он бросает на меня понимающий взгляд и кладёт розу на поднос.

— Знаешь, у меня ушло три попытки, чтобы правильно сделать голландез. Я и понятия не имел, что яйца и масло могут быть такими капризными, когда их смешиваешь. Будто у них какая-то личная вражда.

Он старается говорить легко, но меня не обманешь.

— Майкл…

— Всё нормально, — быстро говорит он. — Я в порядке. Завтра не существует, помнишь? Есть только сегодня.

Я киваю. Эти волшебные слова сейчас почему-то звучат грустно.

Он прочищает горло. — Так… во сколько у тебя рейс?

Я отвожу взгляд. Я не говорю ему, что билет на самом деле не куплен — у меня лишь возможность.

— В восемь вечера.

— Ладно. — Он медленно выдыхает. — Времени полно. Поешь, а потом я отвезу тебя в одно место.

Разочарование накрывает меня волной.

— Отвезёшь куда-то? Но… разве ты не хочешь сначала заняться чем-нибудь другим?

— Ты что, ожидала, что я наброшусь на тебя, как только ты проснёшься?

— Я бы не сказала, чтоожидала. — Я облизываю губы. — Скорее отчаянно, бесстыдно умоляла об этом у себя в голове.

— Правда, — говорит он, и это не вопрос.

— Правда.

Он стоит так долго, что воздух словно трещит и искрит. Выпуклость под его боксерами становится заметно… выпуклее, но вместо того, чтобы повалить меня, как я мечтаю, он лишь поправляет себя и отступает на шаг.

— Не испорть всё. У меня есть потрясающий план. Потому что, если я и усвоил что-то из романтических комедий, а мне кажется, там вообще всего один урок, так это его.

Я впиваюсь взглядом в его впечатляющее «внизу».

— В этой комнате сейчас нет ничего, что не было бы невероятно запоминающимся.

— Знаешь, у меня начинает складываться ощущение, что ты хочешь меня только из-за моего тела.

— Такая вероятность существует, — отвечаю я.

Его язык скользит по нижней губе. Я вижу, как качаются чаши весов в его голове. Я представляю, как поднос с завтраком падает на пол, как он наваливается на меня, врывается, заявляя права, как каждый отточенный мускул напрягается, пока он погружается в меня целиком.

Даже в разгорячённом воображении это почти слишком. Мне приходится сжать бёдра, чтобы утихомирить пульсирующую боль между ними.

Майкл встряхивается, разрывая момент.

— У меня естьплан, маленькая ты проказница. И начинается он с завтрака. Не испорть его.